Любовь Смолина(Жильцова)

На краю дальневосточной деревни Глубинка, где за последним покосившимся забором сразу начиналась нескончаемая, дышащая сыростью и тайнами уссурийская тайга, жила баба Нюра. Анна Степановна для официальных бумаг, а для всех — просто баба Нюра. Вдова, дети в городе, жила одна в старом, но крепком срубе, доставшемся ещё от лесозаготовителей-первопоселенцев. Жила небогато, но с достоинством: огород, куры, полезны травы, которые она собирала, зная каждую тропинку на десятки вёрст вокруг. И была у неё одна, никому не ведомая тайна. Года три назад, возвращаясь с дальнего клюквенника, она нашла в буреломе тигрёнка. Маленького, тощего, с перебитой задней лапой — следы капкана. Рядом — следы крупной тигрицы и… свежая кр..вь, много кр..ви. Видимо, мать пог..бла в стычке с браконьерами или медведем. Тигрёнок сидел, прижавшись к тр..пу огромной кабанихи, которую загрызла, видимо, его мать, и жалобно, по-кошачьи мяукал. Баба Нюра остановилась. Правила тайги суровы: не трогать. Но в глазах зверёныш

Морозным январским вечером в село Дубровка пришла беда. Стук копыт по мерзлой земле прозвучал для десятилетней Анны как приговор. Из тёплого света дома её отца увели в ночь, оставив в пустой горнице лишь запах хлеба, да деревянную лошадку на лавке — последний подарок. На следующий день она проснулась и поняла, что больше не может говорить. Её голос умер вместе со счастьем, а сама она стала «немой душой» для всего села. Но это была только первая страница её долгой, страшной и прекрасной саги. Морозным январским вечером 1932 года в село Дубровка пришла беда. Анне как раз исполнилось десять, и отец, Иван Степанович, тайком от всех вырезал ей из липового полена деревянную лошадку — с гривой из пакли и глазками-гвоздиками. «Это тебе, дочка, на счастье», — шепнул он, заворачивая игрушку в тряпицу. Счастье продержалось три дня. Их пришли забирать глубокой ночью, когда в доме пахло хлебом и покоем. Сначала послышался далёкий, но чёткий стук копыт по мерзлой земле, потом — скрип полозьев. Собак