Валерий Коробов

Дверь в палату открылась без стука. Анна, не ожидая больше ни от судьбы, ни от людей ничего, кроме удара, медленно подняла глаза. На пороге стояла та самая женщина, у которой она украла деньги. Но в руках у неё не было милицейского протокола, а во взгляде — ожидаемой ненависти. «Твоя вина теперь измеряется не рублями, — тихо сказала Клавдия Петровна. — Её можно вернуть только делом. Хочешь искупить?» Глава 1 Подъездная дорога к интернату №2 была длинной, разбитой и тоскливо прямой. Дождь, начавшийся ещё в городе, теперь моросил мелкой, назойливой изморосью, застилая серой пеленой поля и чахлый лесок по обочинам. Грузовик, который прислали из интерната за какими-то грузами и заодно за Анной, подпрыгивал на ухабах, заставляя её вскрикивать от боли при каждом толчке. Правая рука в плотном гипсе и сменной, уже чистой повязкой была прижата к груди. Левая судорожно впивалась в край сиденья. Её выписали условно. Доктор Борисов, прощаясь, сказал сухо: «Дренажи сняли, воспаление побороли. Тепе

Деревня Дубравка в 1954 году не жила — она доживала. Анна знала, что если не уедет этой осенью, то её мечты, как и последние избы, медленно рассыпятся в труху. Она ненавидела это место всей душой, но сегодня, украдкой ощупывая спрятанный в складках юбки билет на поезд, впервые почувствовала не страх, а ледяную решимость. Она ещё не знала, что цена за билет окажется куда выше, чем указано в кассе. Деревня Дубравка в 1954 году напоминала неживое существо, тяжело и шумно дышащее в предрассветном тумане. Не дома стояли, а торчали, как почерневшие, кривые зубы в беззубом рту. Те, что уцелели, стыдливо прятали проваленные крыши под жалкой соломой, а на месте сожжённых сараев и бань зияли пустые глазницы фундаментов, уже успевшие зарасти крапивой и лебедой. Воздух пах не цветущими садами, а сырой землёй, дымом печей-буржуек и вечной, въевшейся в кожу тоской. Война кончилась девять лет назад, но здесь, в этой глухой смоленской глубинке, она будто застряла навсегда, отлипла в глине разбитых до

Она услышала стук его костыля о замёрзшую землю ещё до того, как увидела. Сердце не ёкнуло от радости, не забилось от страха — оно просто тяжело и глухо оборвалось, словно камень, падающий на дно колодца. Обещал, — пронеслось в голове. И теперь этот долг стоял на её пороге, опираясь на палку и глядя на неё глазами, в которых не осталось ничего, кроме той же усталой пустоты, что и в её собственных. Глава 1 Осень 1944 года. Дорога домой. Вагон-теплушка, воняющий махоркой, дезинфекцией и немытым человеческим телом, мерно покачивался на стыках рельсов. Алексей Гордеев сидел у открытой двери, свесив на протез ногу. Настоящая, левая, была ампутирована выше колена под Смоленском в 42-м, после осколочного ранения и начавшейся гангрены. С тех пор деревяшка стала частью его тела — неуклюжей, тяжёлой, вечно натирающей культю. Он смотрел на проплывающие за окном пейзажи. Война откатилась на запад, но её шрамы были повсюду: сожжённые деревни с одиноко торчащими печными трубами, изрытые окопами и в

Последний луч июньского солнца цеплялся за концы её платка, но не мог растопить лёд в груди. Каждый вечер она проделывала этот путь — от колодца до своего крыльца — и каждый вечер её сердце сжималось от одной и той же мысли: он опять прошёл мимо, даже не взглянув. А сегодня она знала — больше так не сможет. Сегодня она решилась на отчаянный шаг, от которого уже не будет пути назад. Последний день весны 1939 года в селе Дубровка выдался томным и душным. Воздух над огородами колыхался маревым зноем, а с реки, несмотря на уже зацветшую воду, тянуло желанной прохладой. Ольга Смирнова, высокая, статная девушка с тяжелой русой косой, цвета спелой пшеницы, шла по пыльной улице, не замечая ни зноя, ни красоты распускающихся у плетней мальв. В ушах у неё стоял один и тот же звук – раскатистый, заразительный смех Алексея Гордеева. Он смеялся сегодня утром на покосе, помогая своей Машке, Марье Игнатьевне, разгружать воз сена. Смеялся, глядя ей в глаза. А Ольга, проходившая мимо с двумя ведрами в

В лесу, где рубили брёвна на восстановление дома, Вера столкнулась не с деревом, а с людской подлостью. И тогда в ней проснулось нечто страшное — холодная, животная ярость, выкованная не на фронте, а в лагерном аду. Она готова была убить. И в этот момент все — и муж, и сестра, и она сама — поняли, что вернулась не та девушка, которую провожали в 41-м. Вернулся солдат без армии, чья война ещё не закончилась. Глава 1 Ноябрь принёс с собой колючие ветра с Дона и первые заморозки, посеребрившие по утрам пожухлую траву. Решение уехать, принятое Верой в ту ночь после леса, застыло внутри ледяным, твёрдым комом. Но реализовать его оказалось не просто. Нужны были деньги на билет, хоть какие-то документы, разрешение на отъезд и, главное, цель. Куда ехать? В разрушенный Сталинград? В далёкий, незнакомый Свердловск на стройку? Мысли путались, а сил на новые мытарства пока не было. Она стала ещё тише, ещё незаметнее. Теперь она не только работала, но и словно растворялась в пространстве дома, ста

Поезд вёз её домой четыре года. Четыре года лагерей, голода и страха. Она мечтала об одном — обнять мать, дочку и мужа. Но война отняла не только годы. Она отняла само место в жизни, оставив у порога родного дома лишь горькую правду и вопрос: как жить, когда ты вернулся с того света, а твоя жизнь уже давно умерла без тебя? Поезд шёл медленно, будто нехотя, с частыми долгими остановками в чистом поле. Вера сидела у окна, прижавшись лбом к грязному, холодному стеклу, и неотрывно смотрела на проплывающие за ним пейзажи своей былой жизни. Рощи, перелески, знакомый изгиб реки – всё было таким же и в то же время совершенно чужим. Четыре года. Всего четыре года. Но они легли на землю, на лица людей, на её собственную душу таким слоем свинцового пепла, что прежний мир казался теперь лишь красивой, но недоступной картинкой из детской книжки. Вагон гудел, как раненый зверь. Запах махорки, пота, кислых портянок и печёной в золе картошки смешивался в удушливую атмосферу общего горя и общего возвр

Письмо от матери, которую она считала мёртвой, пришло тихим апрельским днём и разорвало её жизнь, как ветхий ситец. Всего один листок в клетку и засушенный цветок — крошечная розовая звёздочка, выжившая на вечной мерзлоте. «Я умираю. Приезжай… или не приезжай. Но знай — я прошу у тебя прощения». Семнадцатилетняя Надя стояла с этим письмом в руках и чувствовала, как рушится хрупкий мир, выстроенный тётей Анной. В её груди не было ни любви, ни тоски — лишь огромная, зияющая пустота и железная решимость. Она поедет. На край света, в край, «где плачут рельсы», чтобы посмотреть в глаза той, что когда-то отказалась от неё, и найти наконец свою собственную, страшную и горькую правду. Глава 1 Дорога на Север была долгим, изматывающим умиранием всего привычного мира. Поезд шёл неделю. Надя, забившись на верхнюю полку, смотрела, как за окном мелькают, сменяя друг друга, зелёные леса, бескрайние болота, затем низкорослая тайга, а потом – однообразная, плоская тундра, уходящая в серое небо. Цивил

Снег в ту ночь шёл особенный – не пушистыми хлопьями, а колючей, мелкой крупой, царапающей щёки, словно песок. Он выл в печной трубе тоскливым, протяжным голосом, словно предупреждая о беде. И беда пришла. Не стучась в дверь, а приволочившись на порог с искажённым от боли лицом и глазами, полными такой ненависти, что Анне стало холоднее, чем от любой стужи. «Сестра… — прохрипела Катерина, вцепляясь в косяк. — Рожать пришла. К тебе. Больше не к кому». В эту ночь в доме родилась не только новая жизнь, но и проклятие, которому суждено было сломать судьбы трёх поколений. Сумская область. Январь 1940 года. Снег в эту ночь шёл особенный – не пушистыми хлопьями, а колючей, мелкой крупой, царапающей щёки, словно песок. Он забивался в щели старого дома Анны, стоявшего на отшибе села Коржовка, и выл в печной трубе тоскливым, протяжным голосом. Анна не спала. Она сидела у окна, прижимая к груди вышитый рушник – последнюю память о матери – и смотрела в чёрную муть ночи. В груди было тревожно, тяг

1956 год. Весна пришла в посёлок рано и влажно, но слово «оттепель» витало не только в природе. Вера, обычно равнодушная к политике, теперь с жадностью читала газеты, которые приносил Александр. В её глазах горел новый, сложный огонёк — смесь надежды и горькой иронии. Она и подумать не могла, что эта политическая оттепель растопит лёд и вокруг её собственного, наглухо запертого сердца. Глава 1 1953 год принёс с собой странную, тревожную оттепель. В марте по радио объявили о смерти Сталина. В посёлке при леспромхозе люди слушали сообщение, стоя на улицах с непокрытыми головами, но на многих лицах, кроме официальной скорби, читалось что-то иное — растерянность, недоумение, тихий, почти неосознанный страх перед будущим. Для Анны и её семьи мало что изменилось. Тень, нависшая над ними после ареста дядьки Фёдора, не рассеялась. Сергей так и работал грузчиком, молчаливый и замкнутый, словно нёс на плечах невидимый груз вины за брата. Органы к ним больше не приходили, но клеймо «семьи неблаг

Холодный ноябрьский ветер гулял по пустынной деревенской улице, забираясь под поношенный платок Анны. Она шла от колодца, стараясь удержать тяжёлые вёдра, не расплескать драгоценную воду. Руки немели от тяжести, но Анна почти не чувствовала боли — она привыкла. Привыкла за эти четыре месяца войны, которая казалась бесконечной, как зимняя ночь. Она ещё не знала, что ведёт воду для обычного утра, которое станет последним утром её прежней жизни. Холодный ноябрьский ветер гулял по пустынной деревенской улице, забираясь под поношенный платок Анны и цепляясь за полы старого драпового пальто, доставшегося ещё от матери. Она шла от колодца, стараясь удержать тяжёлые ведра на коромысле, не расплескать драгоценную воду. Руки, покрытые красными от холода трещинами, немели от тяжести, но Анна почти не чувствовала боли — она привыкла. Привыкла за эти четыре месяца войны, которая казалась бесконечной, как зимняя ночь. Вихревка затихла, притаилась. Мужчины почти все ушли на фронт, остались старики,