Галина Куприянова(Бармина)

Я бежала по перрону и понимала – не успею. Третья платформа. Ленинградский вокзал. Поезд до Твери отходил через минуту, а я ещё не добралась до своего вагона. Каблуки стучали по бетону, сумка била по бедру, в голове крутилось одно: собеседование. Если опоздаю – всё. Второго шанса не будет. Зоя Борисовна Краснова. Директор архитектурного бюро «Пространство». Лучшего бюро в городе. Они делали интерьеры для музеев, для частных коллекционеров, для людей, чьи имена я видела в журналах. И они позвали меня на собеседование. Меня – дизайнера из маленькой студии, которая занималась ремонтом типовых квартир. Двери начали закрываться. Я рванула вперёд. Три метра. Два. Один. И тут чья-то рука упёрлась в край двери. Удержала. Я влетела в тамбур, схватилась за поручень, развернулась. – Спасибо! – крикнула я. Мужчина на перроне кивнул. Невысокий, за сорок, плечи чуть опущены вперёд – будто нёс что-то тяжёлое. Тёмная куртка, джинсы. Обычный человек. Один из тысяч на этом вокзале. Поезд дёрнулся. Я усп

Лена отмечала своё сорокапятилетие на турбазе в сосновом бору. Уже с первых минут ей казалось, что этот воздух, густой, смолистый, с примесью хвои и прогретой солнцем земли, пьянил сильнее любого шампанского. Она ловила себя на том, что дышит глубже обычного, будто старается запомнить это ощущение, сохранить его где-то внутри, про запас, на потом. Сосны стояли высокие, ровные, будто охраняли их праздник, а солнечные лучи пробивались сквозь кроны мягкими золотыми полосами. Длинный деревянный стол накрыли прямо на улице, под навесом. Белые скатерти, простые, но аккуратные, стеклянные фужеры, в которых играли солнечные блики, тарелки с нарезками, салатами, горячее, которое всё ещё дымилось. Смеялись гости, кто-то уже говорил громче, чем следовало, кто-то поднимался, чтобы обнять Лену, сказать несколько тёплых слов, а кто-то просто смотрел на неё с доброй завистью: всё-таки не каждая женщина в сорок пять выглядит так, как она. Они с Юрием сидели во главе стола. Он, уверенный, собранный

В полумраке деревенского храма, согнутый не столько годами, сколько навалившейся бедой, застыл Макар Иванович. В дрожащих пальцах старика оплывали две свечи. Он беззвучно шевелил губами, и слезы, не встречая преград, чертили дорожки на его лице. — Макар Иванович, — осторожно тронул его за плечо церковный служка, Степан. — Примите мои соболезнования. Тяжкий крест... Степан на секунду замялся, глядя на огоньки в руках старика, и не удержался: — Простите, а почему две? Вроде бы одну душу поминаем. — Первая — Катеньке, внучке моей, — голос деда шелестел едва слышно, как сухая листва. — А вторая — мне. Степан опешил, округлив глаза: — Да что вы такое говорите? Вы же живой, слава Богу! — Живой. Пока еще, — глухо отрезал старик. — Но это дело поправимое, в любой час может случиться. Бывай, Степа. Макар с трудом развернулся и побрел к выходу. Сил не было, опускались руки. Завтра нужно предать внучку земле, а дальше — пустота. В свои семьдесят пять он остался на пепелище: жена, верная Софья,