Анна Кокорина (губко)

Морозный воздух над Енисеем густ и сладок, как сироп. Первые звезды проступают на небе, еще хранящем отсвет ушедшего дня — холодный, яростный сапфир. Где-то там, в непролазной глухомани, за сотни верст от ближайшего человеческого жилья, в избушке, затерянной среди кедрача и лиственниц, Агафья Карповна Лыкова зажигает лучину. Дрожащий огонек озаряет лики старинных икон, поблескивающие медные складни, суровые и одухотворенные. Так встречает ночь последняя из легендарной семьи отшельников-старообрядцев, чья судьба стала частью сибирского эпоса. Ее мир — это мир запахов: дымной жаркости русской печи, свежеиспеченного хлеба, сушеных трав да бесконечной, всепоглощающей тишины. Тишины, которую лишь изредка нарушает треск сучьев под тяжелой лапой медведя-шатуна или отдаленный вой волка. — Агафья Карповна, а медведи-то частые гости? — спрашиваю я заочно, будто бы сидя у ее стола. Голос ее, доносящийся через спутниковый телефон — единственную нить, связывающую ее с «миром», — суховат и

1978 год, Сибирь. Вертолет ревел над зеленым океаном тайги. Пилот, разведывая точки посадки для экспедиции, вел машину над хаосом хребтов, речных петель и непроходимых болот. Места глухие, первобытные. 250 километров до людей, лишь ветер и волки воют. И вдруг - блеснуло внизу рукотворное пятнышко. Среди вековых кедров на склоне горы, где Еринат в Абакан впадает, летчик увидел поле и крышу избы. Заинтригованные геологи упросили пилота сесть поближе, где возможно. Сели ниже в нескольких километрах и несколько часов карабкались в гору пешком, сомневаясь - не почудилось ли? Не почудилось. Избенка стояла, вросшая в склон, слепая и глухая, сложенная из кривых плах, земли, всего, что тайга дала. Рядом нехитрое поле - жалкие грядки с чахлой картошкой, коноплей, дикой рожью. И тишина. Такая тишина, что слышно, как сосна иголку роняет. Потом – шепчущиеся голоса. Сдавленные, словно из-под земли. Вот и дверь, никто не вышел, открыли сами. Внутри – полумрак. Глазам с солнца надо привыкну