Юлия Чуйкова

— Рыжий, ты чего тут делаешь? — Андрей присел на корточки возле развалин, где среди обломков кирпича жалобно пищал котёнок. — Мамку свою потерял, что ли? Котёнок был крошечным, рыженьким комочком с непропорционально большими ушами. Он дрожал и жмурился от яркого солнца, а когда Андрей протянул руку, вцепился в его палец острыми, как иголки, коготками. — Эй, полегче! — Андрей осторожно взял малыша на ладонь. Котёнок весил не больше яблока. — Совсем один остался, бедолага. — Андрюха, ты чего застрял? — окликнул его Санёк, появляясь из-за угла. — Нам через пять минут выдвигаться. — Смотри, кого нашёл. Санёк присвистнул. — Да он же ещё слепой почти! Матери нет? — Не видел. Наверное, погибла или бросила. Что делать будем? Санёк почесал затылок. — Оставлять нельзя, сдохнет за день. Забирай с собой, только командиру не говори. Так в жизни Андрея Соколова, тридцатидвухлетнего учителя физкультуры из Воронежа, появился рыжий кот, которого он назвал Белкой — за цвет шерсти и невероятную прыгучес

1. Знатоки шампанского (это название мы будем использовать только для вин из Шампани) знают, что в его производстве используются три основных сорта винограда: белый «шардоне», красные «пино-нуар» и «пино-мёнье». Виноделы Шампани также признают ещё «арбан», «пти-мелье», «пино-блан» и «пино-гри». Эти четыре сорта всегда находились в тени славной троицы, потому что им нужно больше тепла для вызревания. Из-за глобального потепления они стали вызревать раньше и привлекать заслуженное внимание. 2. До второй половины XIX века все игристые вина были сладкими. Из-за избыточного брожения 40% бутылок взрывались, а закупщикам при отборе товара для безопасности предлагались маски. Брют (шампанское без добавления сахара) начали делать с 1876 года. 3. Бытует заблуждение, что в по-настоящему качественном игристом должно быть много крошечных пузырьков с тонкими стремительными «ниточками» (на языке виноделов это называется перляж). На самом деле «нанопузырьки» формируются только в вине классической мно

Сильные, быстрые, гордые? То — раньше. Ныне — чуткие, нервные и ранимые. Спутники могучих витязей, верные друзья лихих гусар, прославленные в былинах с поэмами — анахронизмы в эпоху бензина и стали. К началу Великой Отечественной образ лошади в военной поэзии превратился в эпизодический. Второстепенный. Да, важный и нужный, но уже совершенно не тот, что допрежь. В буднях живых тягачей, влекущих телеги и сани по полям да просёлкам, негусто поэзии. Нещадно навьюченных, понуроголовых, измотанных дальней дорогой, воем снарядов, близкими взрывами бомб несчастных животных, переживших ад сорок первого, впору только жалеть. А коли восхищаться, то в первую очередь верой в людей, препоручивших их спинам труднейшую ношу. Любить не за ветер в ушах и летящие мимо пейзажи, а за то, как холодным утром ткнётся в затылок и что-то ободряюще фыркнет на своём лошадином наречии такое вот кареглазое чудо. И на душе моментально становится легче... А потом будет бой. И собирательный образ красноармейца с како