Саша Крючков

Игорь Иванович Ермолов открыл глаза в половине седьмого утра — привычно, почти машинально. Тридцать восемь лет жизни выковали в нём железный распорядок, ставший спасительным каркасом для мира, где он был и преподавателем музыкальной школы, и отцом семейства. Сквозь тюль на окне спальни пробивались солнечные лучи, обещая ясный, по-осеннему сентябрьский день. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спала Юля. В свои тридцать пять она оставалась той, от чьей красоты у него когда-то перехватывало дыхание: стройная блондинка с мягким овалом лица, где даже во сне жила добрая, усталая улыбка. Она работала администратором в лучшем отеле города, и её умение находить общий язык с кем угодно было почти легендарным. Он поднялся с кровати осторожно, как сапёр, стараясь не нарушить хрупкое равновесие утра. Юля вчера вернулась в половине второго — поздняя смена. Сегодня её выходной, и он хотел, чтобы она выспалась. Пол был прохладным под босыми ступнями. Он прислушался к тишине квартиры, впитывая её, как

Тамара Ильинична не просто любила чистоту — она с ней сожительствовала. В её «трешке» с высокими потолками даже пылинки летали по строго утвержденной траектории. И появление в доме Лиды — тихой, большеглазой, «из области» — этот стерильный мир нарушило. Но настоящий взрыв случился, когда Лида принесла снимок УЗИ. Тамара Ильинична держала черно-белую распечатку двумя пальцами, словно это была грязная салфетка. Борис, её сын, сидел на табурете и ковырял вилкой котлету, стараясь стать невидимым. — Двое, значит? — голос свекрови был спокойным, и от этого спокойствия у Лиды холодели ладони. — Интересно получается. Боря, посмотри на меня. Сын поднял мутный взгляд. — У твоего отца брат был? Нет. У деда? Нет. У меня в роду — сплошь единственные дети. В нашем роду двойни быть не может, Борис. Это тебе любая бабка скажет. Природа своё берет. А вот у Лидочки в поселке, я слышала, есть такой-то генофонд. Лида вспыхнула. Живот, уже заметно округлившийся, мешал ей дышать. — Тамара Ильинична, что вы