Марина кондратьева

Анна сидела на крыльце и считала дни. Сорок седьмой день после последнего письма Василия. В нем он писал, что скоро война закончится, что скоро он вернется домой. "Скоро" растянулось в бесконечность. Деревня жила своей тихой жизнью. Женщины работали в колхозе, дети бегали, радуясь солнышку, старики сидели на завалинках и обсуждали новости. Но для Анны время остановилось в тот день, когда Василий ушел на фронт. Ей было тогда семнадцать, ему двадцать два. Он обещал вернуться и жениться на ней. Обещал построить дом на краю деревни, завести детей, жить счастливо. Анна верила каждому слову. — Аннушка, опять письма перечитываешь? — Екатерина Петровна присела рядом на ступеньку, тяжело вздохнув. — А что мне еще делать? Жду. Женщина посмотрела на девушку с пониманием. Сама она потеряла мужа еще в первую войну, воспитала троих детей одна. — Знаешь, дитя мое, ожидание — штука сложная. Можно в нем утонуть, а можно научиться жить. Анна не ответила. Она гладила пальцами потертые листки письма, буд

Тайга не встречает гостей с распростертыми объятиями. Это не городской парк, где все создано для услады глаз. Тайга — это древний, суровый храм, который присматривается к каждому, кто ступает под его своды. Она слушает, как бьется твое сердце: ровно и сильно, как у хозяина-зверя, или загнанно, с перебоями, как у подраненной дичи. Вера вернулась на отцовский кордон в начале сентября. Лес в это время стоял торжественный и тихий, начиная примерять царский наряд из золота и багрянца. По утрам на пожухлой траве лежал тяжелый, седой иней, хрустящий под сапогами, как битое стекло. Она приехала сюда не как победительница, решившая отдохнуть от суеты. Она вернулась как беженка, спасающаяся с поля боя, где потерпела сокрушительное поражение. Город — шумный, безжалостный муравейник, имя которого она теперь старалась даже не произносить вслух, — выпил из неё все соки, иссушил душу. Там, за сотни километров асфальта и бетона, остались дымящиеся руины её прошлой жизни. Она всё еще помнила тот вечер