Светлана Шершнёва

— Зорька, ты слышишь? Опять ветер с севера тянет. Снег будет, — голос старика звучал глухо в предрассветной тишине. Лошадь, чья голова виднелась из денника, лишь фыркнула, выпуская облачка пара в морозный воздух, и переступила копытами по деревянному настилу. — Вот и я говорю, — продолжил старик, набивая трубку табаком. — Рано нынче зима стучится. Не к добру такая спешка, ох не к добру... Суетливая она в этом году, нервная. Как баба на базаре. Он чиркнул спичкой. Огонек на мгновение осветил его лицо — изрезанное морщинами, жесткое, но спокойное, словно камень на дне реки. — Ну, пошли, старушка. Дела сами себя не сделают. Тайга ждать не любит. Тайга действительно не терпела суеты. Она дышала медленно, глубоко, словно исполинский спящий зверь, укрытый бесконечным лоскутным одеялом из мхов, лишайников и хвои. Здесь, на Дальнем кордоне, в сотне километров от ближайшего асфальта, время не текло — оно сочилось, как густая смола из надреза на кедре. В том мире, который Захар оставил много л

– Мам, мы подумали… и решили. Андрей произнес это с той осторожной интонацией, с которой обычно сообщают о сломанной вазе или проваленном экзамене. Елена Петровна, помешивая в кастрюльке гречку, даже не обернулась. – Ну, наконец-то. А то я уже думала, вы никогда на этот дурацкий балкон не решитесь. Гниет же, Андрюша, сколько раз говорила. – Мам, мы не про балкон, – подала голос из комнаты Марина, его сестра. Елена Петровна выключила газ, взяла с крючка свою любимую тряпку-прихватку в подсолнухах и повернулась. Дети сидели за столом плечом к плечу, как двоечники перед директором. Андрей теребил край скатерти, Марина смотрела на мать в упор, сложив на груди руки. Взгляд – жесткий, деловой. Вся в покойного отца, та же порода. – А про что тогда? – Елена Петровна присела на краешек табуретки. От внезапного молчания в груди неприятно закололо. Андрей прокашлялся. – Мы тебе пансионат подобрали. Хороший. С садом, с процедурами. У озера. Мир на мгновение поплыл. Елена Петровна вцепилась в кр

— Игнат Петрович, ну скажи ты мне, зачем тебе это надо? — Анна зябко куталась в пуховый платок, стоя на ветру у самого края дебаркадера. — В город тебе надо. В тепло. Ты ж врач, руки у тебя золотые, а ты здесь... гниешь заживо среди железок и льда. Игнат, не оборачиваясь, смазывал густой графитовой смазкой трос лебедки. Его движения были скупыми, точными — движения хирурга, ставшего механиком. — Здесь воздух чище, Ань, — глухо отозвался он. — И люди не врут. Потому что их нет. — Да какие люди, Петрович? — вздохнула женщина, ставя корзину с продуктами на лавку. — Я ж вижу, как ты на воду смотришь. Будто ждешь, когда она тебя заберет. Нельзя так. Пять лет уже прошло, как Лены нет. Пять! — Шесть, — поправил Игнат, и в этом коротком слове было столько холода, что Анна невольно отступила. — Шесть лет, два месяца и четыре дня. Спасибо за хлеб, Аня. Иди, замерзнешь. Паром до весны встал. Анна посмотрела на его сутулую спину, хотела что-то добавить, но махнула рукой и пошла по скрипучим доск

— Кордон «Кедровый», ответьте базе. Матвеич, ты живой там? Треск старой рации прорвался сквозь сонную тишину избы, как выстрел. Дед Матвей, сидевший у окна и штопавший валенок, не спеша отложил цыганскую иглу, поправил очки на носу и нажал тангенту. — Слышу тебя, Семеныч. Живой. Чего мне сделается? Я тут сам как этот лес — скриплю, но стою. — Снег на перевал пошел, Матвеич. МЧС штормовое передает. Ты бы нос не высовывал лишний раз. Волки, говорят, лютуют в распадке. — Волки — не люди, с ними договориться можно, — усмехнулся старик в усы. — Ладно, конец связи. У меня чайник кипит. — Ну, бывай. Если что — сигналь. Рация щелкнула и затихла, оставив Матвея наедине с гудением ветра в печной трубе. Зима в этом году легла рано и намертво, придавив тайгу тяжелым, плотным снегом, словно пуховым одеялом, из-под которого лесу уже не выбраться до самой весны. Это был не тот мягкий, городской снежок, что тает на ресницах. Это был снег-хозяин, снег-могильщик. На сотни верст вокруг не было ни души,