Галина Лопатникова

— Помоги, брат… — прохрипел беззубый мужчина, ввалившись в дежурку в новогоднюю ночь без верхней одежды. Следователь открыл дверь — и увидел, как тот бережно кладёт на стол куртку. Внутри оказался живой ребёнок, которого он вынес из мусорки и два километра нёс по дикому морозу, жертвуя собой. Я тогда уже седьмой год работал в следственном отделе районного управления. Новогодние ночи у нас всегда особенные: либо тихо, как в вымершем городе, либо наоборот — сплошной адреналин, одни разборки, фейерверки в окна, семейные ругани. В ту смену, с тридцать первого на первое, я дежурил один в кабинете. Коллеги шутили: «С Новым годом, старлей, не скучай без оливье». Я только усмехнулся. Скучать не приходилось. Часы показывали без двадцати четыре утра. За окном — минус двадцать восемь, а по ощущениям и все тридцать. Ветер выл так, что стекла дрожали. На столе стояла недопитая кружка вишнёвого чая и открытая пачка шоколадного печенья — это был весь мой новогодний стол. Радио тихо играло что-то

Я всегда думала, что знаю о родах все. За тридцать лет работы акушеркой какие только истории не случались. Но та ночь в ноябре девяносто восьмого перевернула во мне все. Она ворвалась не просто в двери роддома — она ворвалась в мою жизнь, чтобы навсегда в ней остаться. Ноябрь выдался злым и мокрым. Вторая смена подходила к концу, ныли ноги, а за окнами, в кромешной тьме, ветер швырял в стекла комья мокрого снега. Я налила себе крепкого чая из кружки с отколотой ручкой, собираясь переждать последний час. В отделении царила редкая тишина, лишь из предродовой доносились сдержанные стоны роженицы, которую я проверила полчаса назад. Дежурил с нами пожилой анестезиолог Пал Палыч, он в своей комнате дремал под радио, и от него, как обычно, несло аптечным спиртом. Все было буднично, скучно и предсказуемо. Внезапный грохот у служебного входа заставил меня вздрогнуть и обжечься чаем. Это не был стук. Это был удар, тяжелый и отчаянный, будто в дверь били не кулаком, а всем телом, пытаясь выло