Олег Cлукинов

Ветер в тот день выл, как живое, исполинское существо, которому причиняют невыносимую, бесконечную боль. Это был не тот игривый сквозняк, что срывает шапки с прохожих в осеннем городском парке, заставляя их смеяться и бежать за улетающим убором. Нет, это был ветер-убийца, абсолютный хозяин заоблачных вершин, стирающий границы между небом и землей, превращающий мир в кипящее белое месиво. Илья шел, или, вернее, механически переставлял ноги, уже давно перестав понимать, где находится верх, а где низ. Гравитация казалась понятием условным. Снежная крупа, твердая как алмазная пыль, била в лицо тысячами ледяных игл. Она пробивалась сквозь, казалось бы, герметичные защитные очки, забиваясь в уголки глаз, вызывая слезы, которые тут же замерзали. Снег находил путь в складки капюшона, набивался за воротник, находя любую, даже микроскопическую щель в дорогой, профессиональной экипировке егеря, которая теперь казалась не прочнее папиросной бумаги. Ему было сорок пять, но в эту минуту, посреди

Это было время, когда слово «выживание» не звучало пафосно — оно было бытовым. Его не обсуждали в новостях, не писали в умных статьях прессы. Просто жили. Как могли. Деревня тогда жила тихо и бедно. Пенсии — смешные, магазины — пустые, зато сарай, огород и руки решали многое. Если у тебя есть куры, картошка и печка — ты уже не пропадёшь. Почти. И вот в одну из таких обычных, серых деревенских осеней к моему деду пришёл волк. Не красивый, не гордый, не из документалок. Лысый местами, тощий до костей. Лапа вывернута, вся в крови и грязи — сразу видно: капкан. Волк стоял у сарая и не рычал. Даже не скалился. Просто смотрел. Не как зверь — как тот, кому больше некуда идти. Дед потом говорил: — Он не нападал. Он пришёл. Дед был человек старой закалки. Без громких слов про гуманизм. Просто если кто-то умирает у тебя под забором — ты либо помогаешь, либо потом всю жизнь помнишь, что не помог. В сарае сделали место. Из старых тряпок, мешков. Лапу дед обрабатывал тем, что было: перекись, бинт

5 ноября 1796 года императрица упала в своих покоях. Придворные не могли поднять её — пришлось снимать матрас с кровати. Женщина, которую вся Европа считала величественной великаншей, весила столько, что четверо мужчин еле справились. А ведь иностранные послы клялись: она высока, стройна, держится как богиня. Как ей это удавалось? София-Августа Фредерика Ангальт-Цербстская приехала в Россию пятнадцатилетней девочкой. Невысокая, худенькая, с острыми скулами и крупным носом. В Германии таких называли «крепко сложенными» — вежливый способ сказать «не красавица». Она смотрела на себя в зеркало и понимала: при дворе Елизаветы, где каждая фрейлина — писаная красавица, ей не выжить на внешности. Зато можно выжить на уме. Первое, чему она научилась в России — держать спину. Не просто прямо. Идеально прямо. Голову — чуть выше, чем кажется естественным. Подбородок — параллельно полу. Каждый шаг — как будто ты на два вершка выше, чем на самом деле. Французский посол писал в Париж: «Императрица

Три дня он лежал в траншее неподвижно. Не стрелял. Даже не шевелился. А вокруг грохотала война. Товарищи по взводу недоумевали — Николаев всегда был активен, результативен. 324 подтверждённых попадания к началу 1943 года. Почему сейчас молчит? Они не знали, что Евгений готовился к дуэли, где ошибка стоит жизни. Ленинградский фронт, зима 1943-го. Позиции застыли в снегу у Финского залива. Немецкий снайпер три недели держал в страхе весь батальон. Методично, деловито выбивал советских бойцов — по двое-трое за день. Странная особенность врага озадачивала. Он стрелял даже тогда, когда цели не было видно. Вслепую, на звук, на догадку. И попадал. «Стрельба на ощупь», — так прозвали его технику разведчики. Солдаты шарахались от амбразур, боялись лишний раз показаться в траншее. Кто-то шёл за водой — падал с пулей в голове. Кто-то выглядывал проверить обстановку — больше не возвращался. Комбат Морозов вызвал Николаева в блиндаж 15 февраля. Евгений понял без слов. Пришло время персональной ох