Галина Нагибина

Старая женщина не выходила. Комната — бывшая кладовка, шесть квадратов между кухней и санузлом — стала её вселенной, сузившейся до размеров кровати, тумбочки с пузырьками и вида на застеклённый балкон, заваленный хламом. Дверь в эту каморку теперь всегда была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было просунуть руку с тарелкой или услышать кряхтенье. Выйти — означало увидеть мир, который её больше не ждал, столкнуться с брезгливым взглядом дочери, с шумом телевизора, который резал слух. Марфа Степановна сидела на краю кровати, запустив пальцы в колючее одеяло из верблюжьей шерсти, и смотрела в серый прямоугольник двери. За дверью топали, смеялись. А она боялась порога своей комнаты, как ребёнок боится края бездны. Там, за дверью, была другая жизнь — жизнь её дочери Лены, зятя Генки и маленького Стёпы. Там гремели кастрюлями, кричал младенец, хлопали межкомнатные двери. Там было слишком много воздуха, слишком резко пахло жареной картошкой и детской присыпкой, слишком громко звучали

— Мама, ты опять не забрала Машу из садика? — голос дочери звенел от возмущения. — Я же просила! Я на работе задержалась, а воспитательница названивает! Валентина замерла у плиты, где жарились котлеты. В руках она держала половник, которым помешивала борщ в соседней кастрюле. — Иришка, я же говорила утром, что мне к врачу надо. У меня прием был записан. — К врачу! — дочь швырнула сумку на стул. — Да ты каждую неделю к какому-нибудь врачу бегаешь! То давление, то суставы, то еще что-то. Не можешь один раз потерпеть? — Ирина, не кричи на мать, — вмешался зять Олег, появляясь на кухне. — Валентина Петровна, а что на ужин? — Борщ и котлеты, — ответила она тихо, чувствуя, как внутри все сжимается. — Опять борщ? — зять поморщился. — Мы его позавчера ели. — Я думала, что вы любите... — Любим, любим, но не каждый день же, — он открыл холодильник, заглянул внутрь. — А чего-нибудь перекусить есть? Я голодный с работы. Валентина молча подала ему контейнер с салатом, который приготовила утром. Оле