Коллекция романов

Переезд — дело хуже пожара, особенно когда ты на третьем месяце беременности, а твой «пожарный выход» ведет в ипотечную «однушку» с голыми бетонными стенами. Жанна стояла посреди комнаты, обнимая живот, и с тоской смотрела на гору коробок. — Жень, ну куда мы это потащим? Там пыль столбом, штукатурка летит. Я не хочу, чтобы детские вещи этим дышали, — сказала она мужу, утирая испарину со лба. Евгений, высокий, широкоплечий, вытер руки ветошью и кивнул. Он был из тех мужчин, за которыми, как за каменной стеной: сказал — сделал, полюбил — так навсегда. — Ты права, Жанчик. Давай самое ценное — коляску, кроватку в разобранном виде и тюки с одеждой — пока у мамы оставим. У нее во второй комнате все равно музей имени самой себя, места полно. Месяцок перекантуются, пока мы ремонт добьем. Идея казалась здравой. Только вот Надежда Игоревна, мама Жени, встретила эту новость с таким лицом, будто ей предложили приютить табор цыган с медведями. — Ой, Женечка, у меня же давление! — Надежда Игоревна

Лариса Дмитриевна нарезала привезённую мной буженину с таким видом, будто лично выращивала поросенка, кормила его трюфелями и ночами не спала у коптильни. Ломтики падали на тарелку тонкие, прозрачные, словно папиросная бумага. — Ирочка, ты бы отошла от стола, — тянущим тоном пропела свекровь, ловко шлепнув меня по руке, потянувшейся за огурцом. — Гости ещё не сели, а ты уже кусочничаешь. Некрасиво. У нас в семье принято терпеть. Я опешила. «У нас в семье» принято было пахать. Я только что отстояла двенадцатичасовую смену в своем кондитерском цехе, потом метнулась на рынок, закупила продуктов на всю ораву — на юбилей любимой свекрови — и теперь, стоя на кухне в её квартире, не имела права на огурец. — Лариса Дмитриевна, я с утра маковой росинки не видела, — попыталась я перевести всё в шутку, хотя внутри уже закипало раздражение. — Да и огурцы я сама выбирала, они вкусные. — Вот именно! — тут же подхватила золовка Зойка, возникшая в дверях кухни. В руках у неё дымилась сигарета, а взгл

Это сказали не в ссоре. И не со зла. А так, между делом — как говорят очевидные вещи. — Ты же старшая, — мать аккуратно пододвинула ко мне чашку. — Тебе можно и потерпеть. Мы сидели на кухне. Обычный вечер. Ничего не предвещало разговора, который я потом буду прокручивать в голове неделями. Речь шла о деньгах отцовской квартиры. Той самой, где мы выросли. Продали её быстро — «чтобы не тянуть». Деньги положили на общий счёт. Я тогда не спорила. Мне казалось, что так правильно. Семья же. — Мы с Викой подумали, — продолжила мать, не поднимая глаз. — Ей сейчас тяжелее. Ребёнок, аренда, нервы. А у тебя муж, работа… Ты справишься. Сестра сидела рядом и молчала. Она всегда молчала в такие моменты. Когда за неё уже всё решили. — Это тоже деньги папы, — сказала я. — И я его дочь. Мать посмотрела на меня так, будто я сказала что-то лишнее. — Ну зачем ты всё усложняешь? — устало произнесла она. — Мы же не чужие. Вот тогда я и почувствовала знакомое. Это ощущение, когда тебя вроде бы слышат — но

— Ты куда намылился, Олег? Мы же договаривались, что в эту субботу поедем выбирать плитку в ванную! — Ольга стояла в дверях кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Ей было тридцать восемь, но в этот момент, глядя на мужа, благоухающего дорогим парфюмом, она чувствовала себя на все пятьдесят. Олег, подтягивая узел галстука перед зеркалом в прихожей, даже не обернулся. — Оль, ну не начинай. Парни собрались, у Витька сын родился, надо проставиться. Это святое. А плитка твоя никуда не убежит. Она керамическая, у нее ног нет, — хохотнул он собственной шутке. — Кстати, сейчас Маришка приедет. Светка позвонила, у нее там какой-то аврал на работе, просила перехватить на выходные. Ольга замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле глухим раздражением. — Какой аврал, Олег? Она же в декрете со вторым мужем! И почему я узнаю об этом за пять минут до приезда? — Ну, ты же умная женщина, придумай, чем её занять, — он чмокнул воздух рядом с её щекой, схватил ключи от машины и, у

Весть о наследстве от бабушки Антонины Павловны свалилась на нашу семью не как снег на голову, а как манна небесная. По крайней мере, именно так это воспринял мой муж Дима. Его глаза, обычно чуть ленивые и мутные по утрам, вдруг приобрели хищный блеск калькулятора, мгновенно пересчитывающего квадратные метры сталинской «трешки» в центре города на новенький кроссовер и погашение его добрачных кредитов. — Олька, ну ты же понимаешь, — начал он тем же вечером, накладывая себе вторую порцию пюре. — Это не просто квартира. Это актив! С ним нужно грамотно работать. А ты у нас человек творческий, в бумажках запутаешься, нервы испортишь. Я молча жевала салат, наблюдая за этой метаморфозой. Пять лет брака научили меня многому, но главное — распознавать моменты, когда мой благоверный начинает считать мои деньги своими. — И что ты предлагаешь? — невинно поинтересовалась я. — Ну как что? — Дима поперхнулся от моего спокойствия. — Мама говорит, нужно сразу всё правильно оформить. Чтобы налоги меньш

Зима в этом году выдалась на редкость колючей, но Тане это даже нравилось. За окном выла вьюга, швыряя горсти снега в стеклопакеты, а внутри, на кухне, пахло яичницей на сливочном масле с зеленью, жаренными сосисочками и долгожданной свободой. Таня потянулась, хрустнув суставами. Две недели. Целых четырнадцать дней законного отпуска, выбитого с боем у начальства. Никаких отчетов, никаких ранних подъемов. Только плед, сериалы, долгие ванны и тишина. Муж Эдик, как обычно, был на работе до вечера, так что день обещал быть идеальным. Идиллию разорвал дверной звонок. Настойчивый, длинный, переходящий в требовательную дробь, будто за дверью стоял не человек, а отряд коллекторов. Таня нахмурилась. Она никого не ждала. Курьеры обычно звонят, соседи на работе. Она накинула халат и, шаркая тапочками, подошла к глазку. Сердце пропустило удар, а потом ухнуло куда-то в район пяток. На лестничной клетке, занимая собой все свободное пространство, стояла Надежда Яковлевна — свекровь. Рядом, жуя жвачк

— Тань, ну честно, опять пересушила. — Игорь отодвинул тарелку с котлетой, словно там лежало что-то несъедобное. Он подцепил вилкой край поджаристой корочки и брезгливо поморщился. — Вот у мамы они всегда сочные, прямо тают во рту. А тут… жуешь, как подошву. Татьяна замерла с полотенцем в руках. Часы на кухне тикали слишком громко, отмеряя секунды её терпения. Она только что вернулась после двенадцатичасовой смены в процедурном кабинете. Ноги гудели, перед глазами всё ещё стояла очередь из кашляющих пациентов, а спина ныла от бесконечных наклонов к кушеткам. Она потратила сорок минут своего драгоценного отдыха, чтобы пожарить эти чертовы котлеты из свежего фарша, который купила по дороге. — Не нравится — не ешь, — тихо, но твердо сказала она. — В холодильнике есть пельмени. — Опять ты начинаешь, — Игорь закатил глаза, потянувшись за хлебом. — Я же не со зла. Я просто хочу, чтобы ты научилась. Мама же предлагала тебе показать, как она их делает. У неё секрет есть: она в фарш добавляет

— Ты же понимаешь, что мама хотела как лучше? Ну, подумаешь, ляпнет что-то. У неё возраст, давление, и вообще, она — мать! — Игорь нервно поправлял манжеты рубашки, которую я отпаривала полчаса назад. Я посмотрела на мужа. В его глазах, бегающих от вазы с салатом к окну, читался привычный страх. Страх перед «Её Величеством». — Игорь, она в прошлый раз назвала мою работу «обслуживанием холопов». Это тоже от давления? — спокойно спросила я, расставляя приборы. — Оля, ну ты же швея! — он всплеснул руками, словно это объясняло всё хамство мира. — Ты работаешь с тканью, с иголками. Это сфера услуг. Мама просто называет вещи своими именами. У нас в семье принято говорить правду. «Правда» в семье Игоря была субстанцией гибкой. Она изгибалась под прихоти его матери, Галины Петровны, и его старшей сестры, Жанны. Богатые родственники, владельцы сети автомоек и пары ларьков, считали себя местной аристократией. А я, Ольга, ведущий закройщик в элитном мужском ателье, где костюмы стоят как подержан

Звонок в дверь прозвучал как приговор. Таня, помешивая утренний кофе, почувствовала, как по спине пробежал холодок. На часах было семь утра субботы. — Боря, открой, это, наверное, курьер перепутал время, — лениво протянула она, не желая вылезать из уютного кокона выходного дня. Но это был не курьер. В коридоре, загромождая проход тремя огромными клетчатыми сумками, стояла золовка Нина. Рядом, уткнувшись в телефон и чавкая жвачкой, переминался с ноги на ногу двенадцатилетний Рома. А позади, словно полководец, замыкающий тылы, возвышалась Лариса Семёновна — свекровь. — Сюрприз! — гаркнула Нина, вваливаясь в прихожую и сшибая бедром вешалку. — Я в городскую вашу больницу на консультацию хочу записаться для полного обследования. На денёк всего. Не выгоните же родную кровь? Таня переглянулась с мужем. Борис нахмурился. Никто не предупреждал. Никто не спрашивал. Но «на денёк» звучало безобидно, хотя количество сумок намекало на то, что Нина собралась эмигрировать, а не на приём к терапевту.

Юлия поправила перед зеркалом бретельку изумрудного платья, критически осмотрела свое отражение и осталась довольна. Сорок лет. Страшная цифра для одних, для Юли она означала свободу, деньги и, наконец-то, умение говорить твердое «нет». — Юль, такси ждет, — Борис, её муж, выглянул из прихожей. Он смотрел на жену с нескрываемым восхищением. — Ты сегодня просто бомба. Точно не хочешь никого звать? — Боря, мы это обсуждали, — Юля подхватила клатч. — Никаких гостей. Никакой готовки. Никаких «порежь салатик» и «где мои тапочки». Только ты, я, дорогой ресторан и тишина. Я хочу съесть свой стейк, не слушая советов твоей мамы о том, как правильно пережевывать пищу. Борис хохотнул. Он знал, что отношения Юли и Ларисы Семёновны напоминали холодную войну, где периоды ледяного молчания сменялись артиллерийскими обстрелами в виде непрошеных советов. — Замётано. Твой день — твои правила. Ресторан «Золотой Павлин» был выбран не случайно. Это было пафосное, неоправданно дорогое место с лепниной, барх