Жизненные истории

Когда-то разошелся он с женой, не нажив даже детей. И сразу тогда повесил на стену в кабинете свидетельство о разводе в деревянную самодельную рамку. Гордился. До того нажился со сварливой требовательной тещей и потакающей ей женой, что бежал из брака сломя голову. А когда говорили мужики, что, мол, погоди, скоро и опять затянет жизнь семейная, отнекивался, проводил рукой по горлу и кричал, что больше – ни в жизнь. А вот найти бы женщину... так, временно... Заговорил с ней сразу, когда рассчитывался в магазине. Легко выяснил, что не замужем, что живёт с девятилетним сыном. Встретил с работы. А вскоре и переехал к ней в небольшую квартирку двухэтажного многоквартирного дома. Жилось ему с ней хорошо, нехлопотно. Была Татьяна неспрослива, легко прощала обидные слова и грубости. Довольна была и тем, что нашла себе мужчину видного, непьющего и рукастого. А он и правда любил вечером засесть за наладку техники в доме. А дом Татьянин буквально ждал такого вот мастера. После ужина он садился в зале на диван, включал телевизор и крутил в руках старый утюг, или собирал розетку, или разбирался в технологии изготовления и ремонта сломанного давно фена. Он весь уходил в свое дело, приводил технику в порядок, а Татьяну это успокаивало, превносило в вечера некую осмысленность и почти семейный уют. Повезло ей с Леонидом! Хотя разговоров о совместном будущем он не вел, о ЗАГСе не заговаривали, и, по всему, Татьяна понимала, что "муж" у неё временный. Часто говорил он о том, что могут его и дальше перевести по службе, а куда – он не ведает. И вот только Алёшка, сын Татьяны, Леонида раздражал. Замечала Татьяна это. Как только видел Леонид её конопатого лопоухого Алешку, делал замечания: – Опять у тебя носки с ног съехали! Как можно ходить так? Подтяни! Или – Смотри, наследил! Не трогай, Тань, пусть сам тряпку возьмёт, да вытрет. Чего ты за ним ходишь? Взрослый же... И всегда у Алешки что-то было не в порядке. Или грязь на шее, или волосы растрепаны. Татьяна всегда принимала сторону Леонида, доругивала, дошлепывала Алешку, заставляла исправить то, что заметил Леонид. А Леонид дулся потом и на Татьяну, считая, что недовоспитала она сына, не научила тому, чему должна была уж давно научить. Татьяна чувствовала свою вину, сносила все терпеливо, соглашаясь с тем, что так оно и есть – недовоспитала. А в душе Леонида от этого росла уверенность, что с Татьяной расстаться будет легче легкого, потому что она и сейчас понимает, что не очень-то достойна такого, как он. Да и сын у неё некудышный... Этакое вагонное сосуществование. Никто никого не обижает, все, вроде, помогают друг другу, исправляют неудобства, но скоро остановится поезд, и расстанутся они без сожаления, распрощаются на перроне. Алёшка с одной стороны держался с Леонидом настороженно, а с другой – его тянуло к мужчине. Ему интересно было смотреть, как тот мастерит, как ремонтирует вещи в доме. Даже как бреется или обмывается в ванной с фырканьем – тоже интересно. Практически, это был первый мужчина в его жизни. Ни называл он его никак, ни по имени-отчеству, ни дядей. Строил неопределенные обращения: "Там дядя Гена дозвониться не может. Чего сказать ему?" или "Мамка велела ключ ей оставить, свой она мне отдала". Вскоре Леонид даже привык к тому, что Алёшка всегда где-то рядом, всегда наблюдает. Он оборачивался, делал какое-нибудь замечание, типа – "Поди штаны смени", Алёшка безоговорочно исполнял и опять с интересом следил за мужскими его делами. Однажды вот так следил, как перебирает Леонид рыбацкие снасти, готовится на рыбалку. – А что, Тань, давай и мальца возьму. И удочка ему есть. Татьяна с радостью согласилась. А Леониду как раз на этот раз рыбалка очень понравилась. Алёшка со щенячьим визгом встречал каждого малька, вел им счёт, выпучив любопытные глазищи, слушал байки Леонида, разводил подкормку, бегал за рыбацкими снастями. Леонид стал и потом брать его с собой. Время шло. Так и жили. Татьяна облегчённо вздыхала, когда Леонид не придирался к Алешке, а Леонид уж и привык, придираться стал меньше. Но только вот случилась неприятность – разболелся у Татьяна живот. Несколько дней она терпела, не хотела идти в больницу, продолжала ходить на работу, хоть ничего уж и не ела, почернела лицом. – Иди уже в больницу, чего мучаешься, – говорил Леонид, – Мало ли ... – А вы тут как же? А Алёшка? – Его определяй, думай куда. Может, к Валентине. – Остался бы ты с ним, Лень! – Ну, уж нет. Нечего на меня чужих детей вешать! Валентина была близкой подругой Татьяны. Она и забрала Алешку к себе, к своим таким же примерно по возрасту детям. Леонид остался один. Татьяну прооперировали – перитонит, осложненный запущенностью. Приходила в себя после операции она долго. Леонид пришел её навестить. Стеснялся своей сентиментальности, быстро шёл по коридору, все думал, что пришел все же зря. Кто она ему – так, временная сожительница. Она лежала, отвернув голову от него к окну. – Ну, чего ты тут? – Леонид чувствовал, что женщины палаты его слушают, было неловко. – Хорошо все? – голову не повернула. – Домой-то скоро? А то там уж и холодильник пустой. Таня приносила всегда продукты сама, из магазина, Леонид лишь давал денег. – Лень, – она обернулась,– Уходи, пожалуйста. Собирай вещи и уходи. Хватит уж, пожили. Он аж отпрянул от таких слов. – Это как это – уходи? – Так. Не надо нам с тобой жить. Все равно добра не будет. Мне с Алешкой вдвоем хорошо будет. Слышишь? Уходи. Он не знал, что и ответить. Поэтому встал с кровати, отряхнул себе колени, как будто там мог быть мусор, сказал невпопад. – Ну ладно, выздоравливай тут. Уже в дверях буркнул "До свидания" всем и вышел. Поначалу обозлился. Он с работы сорвался раньше времени, со сменщиком договорился с трудом, чтоб успеть, приехать к ней сегодня в часы посещений, а она ... И столько сделал для них! Для нее, для Лешки, а в благодарность услышал – уходи. Но чем больше он шагал по улицам городка, тем больше остывал. И повели его ноги не к Татьяне в дом, а к Валентине, где жил в эти дни Алеша. Он вошёл под старую арку, обходя весеннюю размытую грязь, и вдруг отчетливо услышал голос Алешки со двора. Он разговаривал с кем-то громко, ругался. – Чего это нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой?! Он вот такую рыбину поймал однажды, – и Леонид вспомнил свой рассказ Алешке на рыбалке, живо представил размах Алешкиных рук, – Он такой! У нас утюг вообще не работал, а он разобрал по винтикам и поменял там все из другого утюга, и утюг теперь, знаешь, лучше всех утюгов гладит. А знаешь, какую мясорубку он сделал? Ни у кого таких нет! Она так легко мясо крутит... А знаешь, какой он добрый... Он меня и не шлёпнул ни разу. Он маме цветы дарит... Леонид застыл. Ох, выдумывает мальчишка! Насочинял! Впрочем, ведь и правда ...утюг, да и мясорубку, и не шлёпал... да и цветы Татьяне дарил однажды – все правда. Разные с Леонидом в жизни случались передряги, но в такую он попал впервые. Стоял за углом и думал – как быть-то теперь? И казалось Леониду, что разговаривает он с кем-то другим, знакомым по детству, как будто – им самим, но совсем непохожим на его сегодняшнего. Первый говорил: "Дурак ты, Леня! Беги, а то затянет опять семейное болото, повесишь себе на шею чужого ребенка." А другой, второй, как будто, спорил с этим первым: "Хватай, Леня, хватай такую бабу с ребенком готовым. Где ты еще такое счастье найдешь? Кто тебя, дурака, еще вот так полюбит?" Этот первый был сильным и циничным, таким привычным и понятным. А второй был таким сложным – он шевелил душу, выводил её из душного мирка омраченной суетой жизни. Первый с иронией рисовал облик Татьяны – смешной и потерянной, хлопочущей в тесноте своей квартирки. А второй показывал женщину, умеющую любить, жертвовать, женщину, ждущую защиты. Стоял Леня за углом, слушал отдаленные голоса детей и сомневался – шагнуть во двор, за сыном шагнуть или развернуться и пойти – собирать вещи, перебираться в общежитие. Тот, второй, подтолкнул. Леонид ступил во двор: – Алёшка, собирайся, домой пойдем. А на следующее утро пришли они в палату вдвоем. Леонид поправлял халат на Алешке, показывал ей кастрюлю, говорил, что наварили они супу и ей принесли. Татьяна ещё болезненно улыбалась, гладила Алешкину руку, давала наказы, просила потерпеть без нее и обещала – скоро быть дома. Они вышли на улицу. Леонид натянул шапку на Алешку. – Алёш, а чего, если я на матери твоей женюсь? Алёшка быстро поднял на него светлые свои глаза, а потом пожал плечами. – Ладно ... Я не против. А она согласится? – Вот и не знаю. Постараться, наверное, надо мне очень. Поможешь? Алешка кивнул. Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Ирина Михайловна, опытный учитель начальных классов, подметила это сразу. Нетипичное поведение для восьмилетки. Дети по очереди рассказывали о семейных вечерах. Ох, и трудно это. Рука-то тянулась легко, а вот поди расскажи... Ирина Михайловна работала над развитием устной речи, поправляла, подсказывала, ну, и слушала, конечно. – Папа лежит и смотрит телевизор всегда, а мама – на кухне возится. Потому что папа любит смотреть телевизор, а мама любит мыть посуду. – Мы с бабушкой перебирали грибы, а когда дед уходил с кухни потихоньку их выбрасывали, надоело нам перебирать... – Мама и папа всегда ругаются, а мы сидим в комнате с Людой, а если мы выйдем, то и нас отругают. – Мы с мамой читаем сказки, а папа тоже слушает, он многих сказок вообще не читал. Рассказы детей часто были бессвязны, они перепрыгивали с одного на другое, Ирина Михайловна учила рассказывать правильно. – Полина, а ты не хочешь рассказать, как проходят твои вечера с мамой? Учитель знала о полноте семей своих учеников. Не имела права не знать. Полина жила с мамой вдвоем. – У нас нет никого. Мы вдвоем, – сказала ее мама с лёгкой грустинкой, когда знакомились они в первом классе. И тогда Ирине не показалось, что это плохо. За свою многолетнюю практику она встречала и полные, но совсем неблагополучные семьи, и семьи неполные или семьи с опекой, но вполне благоприятные для детей. Девочка Полина была ухожена, Софья, мама, приводила и забирала из школы ее всегда сама. Она была очень хороша собой. Высокая, с фигурой выше всяких похвал. Говорила она, что зарабатывает частным порядком. Кажется, фитнес-тренером, нигде не работает официально. Полина была немного замкнутым ребенком, но в целом – без проблем. Училась хорошо, старалась. Ее мама была контактна, заботлива и готова всегда идти навстречу учителю. В общем, ничто не предвещало беды ... – Полина, а ты не хочешь рассказать, как проходят твои вечера с мамой? Полина дисциплинированно встала и помотала головой. – Ну ладно, садись. Ирине показалось, что глаза девочки налились слезами. Но вскоре учитель забыла об этом. Мало ли. Может просто вчерашний вечер не задался ... Дети есть дети. Этот случай Ирина вспомнила позже, через пару месяцев, когда сообщили ей, что Полину забрала служба опеки. Позвонила ей директор школы. – Ирина, чп у нас. Твою Ларионову опека забрала. В больнице она сейчас, в инфекционной. – Что? Этого быть не может... Она была сегодня в школе. Все нормально было. – Может может ... Так, звони давай матери, узнавай – что там. Они по жалобе соседки приехали об угрозе жизни ребенка. Звони, в общем. А я жду твоего звонка. И документы чтоб все в порядке. Возможна проверка по девочке. Ирина набрала Софью, но та трубку не взяла. Было уже восемь вечера. – Дим, поехали в инфекционку, – попросила она мужа. – Да поздно же, давай дождемся утра. Утро вечера мудренее. – Но Полина... Я ничего не понимаю. Ты знаешь, она же тихая такая, совсем испугается. Не пойму, где мать. Я не усну, Дим. Муж повез, деваться некуда. В инфекционке Ирина вела себя неприлично. Требовала, чтоб пообщаться с ребенком ей дали по телефону, угрожала звонками в министерство и прокуратуру. Наконец, ей уступили. – Полиночка, привет, – деланно жизнерадостно и спокойно заговорила Ирина, – Узнала? Это я, Ирина Михайловна. – Да, – Полина выдохнула. И Ирина поняла, что приехала не зря. Полина действительно была напугана и одинока сейчас. Ирина почувствовала все: и страх девочки, и растерянность, и радость от услышанного знакомого голоса. – Ты как, дорогая моя? – Хорошо, – рядом явно стояли и девочка боялась откровенничать. – Полин, ты переночуешь здесь ладно? А завтра мы будем все решать. Переночуй одну ночку, пожалуйста, хорошо? – Да... – Полин, я чего-то до мамы не дозвонилась, не знаешь, где она? – Она на работе. – А где ее работа не помнишь? – Нет, не помню. – Ну ничего, мы с ней встретимся завтра и приедем за тобой, ладно? Ты побудешь здесь, хорошо? Ирина так ничего и не поняла. Почему Софья не здесь? Как случилось такое в благополучной с виду семье? Ирина уже из машины позвонила директору, попросила узнать у опеки причину, по которой девочку забрали, адрес соседки. Но директор ее охладила – велела дождаться утра. Ирина не могла ждать. Муж в гараж, а она – в дом Полины. Она сама опросит соседей – не прогонят же. Хоть было уже и поздновато для визитов. Образ какой-то злой старухи, пакостившей хорошим людям, уже рисовался в сознании. Она позвонила в соседнюю квартиру. Дверь открыла молодая женщина с ребенком на руках. – Здравствуйте, извините за позднее беспокойство. Я учитель Полины, дочки вашей соседки. – Здравствуйте! – и в глубь квартиры, – Дана, Тему забери. В прихожую заглянула девочка лет десяти, малыш вцепился в мать, не хотел идти к сестре. – Да отцепись ты уже! Достал! Забери ты его, и пусть уже заткнется, – а потом к Ирине, – Ну, и чего Вы хотели? – Да я на секунду. Вы не знаете, кто вызвал опеку Полине? – Ну я, ну и чего? – Вы? – Ирина удивилась, – Извините, я учитель, должна знать. А в чем причина вашей заботы? – А в том, что мать ее – уж извините скажу как есть – проститутка. Ну, это, конечно, ее личное дело, каждый выбирает по себе, но ведь она дочку одну на ночь оставляет. Ирина аж растерялась от услышанного. – Что Вы такое говорите? Не может этого быть! – Ну, вот опека приехала, проверила, мне ж Полина открыла. А у матери там такая одежда в шкафу...ох! И девочка одна. До матери не дозвонились. Ждали- ждали. Они не могли не забрать ребенка! – А Вы не могли забрать девочку к себе, пока мать не вернётся? – Я? А я что обязана? Мне своих забот хватает. Вот ещё! – И часто она вот так, одна? – Да каждый день, вернее ночь. Как только земля носит таких матерей! Родят, а воспитывать кто будет? – Давайте погодим судить. Ведь мы ничего не знаем. Она всегда встречает Полину из школы, она ... – Да как тут не судить! – перебила соседка, – Я вот неужели детей своих одних оставлю на ночь? Да никогда! Хоть Данка моя и постарше. А она свою Полю разоде-ела, расфуфы-ырила. Видно тоже туда готовит – по своей дорожке. – Ну, зачем Вы так ... Мы во всем разберемся. – Ну вот и разбирайтесь. А мое дело было проинформировать органы о том, что ребенок без присмотра ночью. А то, как под зад дать, так сразу прибегут..., – она осеклась, – Я свое дело сделала. Я что не права? – Правы, наверное... Где ж найти сейчас Софью Алексеевну? Соседка ухмыльнулась: – Даже не знаю что вам и ответить. Сами понимаете, с ее профессией... Разговор этот Ирине был неприятен от начала до конца. Как и собеседница. Таких вот мамочек в своей педпрактике она повстречала немало. Она их называла – непредсказуемые. Изменчивое их излишне эмоциональное поведение определяет и родительский стиль. Они могут с гиперсилой набросится как на защиту своего дитя, так и на само дитя. Они всегда раздражительны, сами создают проблемы и кризисы, а потом транслируют это взвинченное состояние своим детям. Софья была другой. Она была умна, внимательна к словам, спокойна. Полиной занималась всегда с большим желанием и любовью. Так неужели соседка права? Неужели она зарабатывает этим? Ирина не давала покоя мужу этими своими рассуждениями, так и уснула с мучившими ее вопросами. А ночью ... В четвертом часу ее разбудил звонок от Софьи. – Ирина Михайловна, простите, что ночью, но я ... Вы ж в курсе, да? Я в приют приехала, но там не пустили меня, охранник не пустил даже во двор. Я не знаю, что делать...помогите! – Соня, Полина не в приюте, она в больнице инфекционной. Перед определением в приют всегда туда направляют. – Перед каким определением, Ирина Михайловна? Зачем в приют? – Софья почти кричала, – Это все Ленка напридумывала, соседка... Я тогда поехала в инфекционку сейчас. – Постой, Сонь. Полина спит там, я была, говорила с ней. Приезжай лучше ко мне, поговорим. А утром вместе решать начнем. Я тоже ничего не понимаю. – Неловко ведь...ночь... – Приезжай! Я чайник ставлю. Жду. Ирина слышала, понимала по голосу, что Софья была не в себе от случившегося. Ей нужна была помощь. Но и Ирине нужно было понять – что же произошло. Софья приехала быстро, гнала такси, хотела хоть что-то услышать от учителя. Она вернулась домой ночью, а там записка в дверях о том, что ребенка вынужденно забрали органы опеки, а его матери надлежит явится в отделение городского района утром. Телефон Поли остался дома. Она кулаком стучала в дверь соседки. Догадалась – откуда ветры дуют... Елена открыла дверь, нарычала, нахамила, и сказала, что давно пора у такой матери ребенка было забрать. А ещё сказала в злобе, что и училке она глаза открыла. И та теперь знает, чем Софья занимается. Но Софье было не до этого. Где дочка – вот главный вопрос. Где ее бедная маленькая Полина, такая нежная, такая беззащитная теперь? Она вызвала такси и направилась в ближайший приют, адрес нашла в интернете. Но там ее даже не пустили за ворота – ночь на дворе. Растерянная, она стояла на загородной дороге и не знала, что делать. Набрала номер Ирины Михайловны. Ирина завернулась в халат и пошла на кухню ждать гостью. Софья ей годилась в дочери, и сейчас она хорошо понимала материнскую ее боль. Софья разувалась нетерпеливо глядя на Ирину Михайловну, ждала разъяснения прямо сейчас. Но та ее охладила. – Ну вот что, Софья Алексеевна. Для начала успокойтесь. С Полей все хорошо, она сейчас спит. А мы с Вами чаю выпьем. Спешить нам некуда. И сказано это было так строго и безапелляционно, что Софья расслабилась, сунула ноги в тапки, предложенные хозяйкой, прошла на кухню и упала на табурет. Сейчас ей, такой растерявшейся, нужен был руководитель. А Ирина рассказала о разговоре с Полиной. Софья расплакалась. А когда успокоилась и сопя носом, наконец, начала прихлебывать чай, Ирина спросила: – Соня, как оказалось, что вечером Полина одна-то? И Софья начала рассказывать. – Вы только не верьте этой ... В общем, я в стриптиз-баре подрабатываю, Ирина Михайловна. Танцую гоу-гоу. Не пугайтесь. Знаю, что многих это шокирует. Но это обычное выступление: приехала, оттанцевала, уехала. Никакой тактильности с посетителями. Конечно, попадаются неадекватны, много пьяных и неуравновешенных, но у нас охрана хорошая, так что... Вы спросите – как так случилось? Расскажу. Я с мужем разошлась, потому что он вляпался в большие долги, играл он, в общем. Запутался в них так, что пришлось спасать. Разрешила ему кредит на мое имя взять. Ну, а когда поняла, что неизлечим, разошлась.... Вот только с кредитом не разойдешься. Он так и висит на мне. Зарплаты тренера не хватает, хоть и верчусь. Мы ж квартиру с Полей снимаем. А тут предложили такой солидный заработок за четыре раза в неделю. Четыре вечера – и я покрываю половину кредита месячного. – А как же Полина? – А Поля... Мы договорились. Я ухожу в семь. Когда уже и накормила ее, и уроки сделали и наобщались, вроде. Ей одной остаётся зубы почистить и мультики посмотреть. Она все понимает, нормально укладывается. Но, как ребенок, скучает, конечно, расстраивается, когда ухожу, но ... Мы начали выкручиваться, наконец, иначе... Иначе никак. Ирина вздохнула. Ребенка такого возраста вечером, тем более на ночь, оставлять одного нельзя. Это факт. Тут даже соседка права, вызвавшая опеку. Но теперь хотя бы Ирина поняла ситуацию и даже немного успокоилась. – Ясно, Сонь. Теперь ясно. Но Вы же понимаете, что так делать нельзя. Мала она ещё. – Понимаю. Она у окна стоит вечерами, меня провожает, а на лице такая грусть. Я первое время ревела по дороге даже. А что делать? – Ну, сейчас, главное, опеке доказать, что это случайность и впредь не оставлять одну. – Конечно. Ирина Михайловна, да я т сама уже думала об этом. Нашла даже вариант. Понимаю же, что Поле плохо. У нас в доме бабушка одинокая живёт, я с ней почти договорилась. Совсем немного ей приплачу. Она согласна. Ну, или уйду из клуба, не проблема. Только помогите Полину вернуть. – Но соседка ваша утверждать будет, что оставляете Вы ее ежедневно и занимаетесь проституцией. – Ну, это-то я решу. Справку в клубе возьму и в спортцентре, что тренирую там. А она пусть попробует доказать обратное. Это она от злобы. У нее же тоже с опекой дела были. Она Дану свою избила в кровь. А я скорую вызвала, когда девчонка ко мне прибежала. Ее тогда чуть не лишили прав материнских. А кто виноват – конечно, я...Вот и мстит теперь. Следит за каждым нашим шагом. – Сонь, а Полина знает, что Вы танцуете в клубе ночном? – Знает. Больше всего я не хотела, чтоб это выглядело для нее когда-нибудь, как разоблачение. Ничего плохого я не делаю, просто развлекаю посетителей. Я всю жизнь танцую и это – моя профессия. А там хорошо платят. Но все это я делаю ради нее. Она – мой смысл, моя цель и моя жизнь. Они проговорили до семи. Можно было ехать по делам. Соня направилась в отделение полиции уже спокойная, но собранная в кулак, как тигрица, готовая любому перегрызть глотку за свое дитя. А Ирина Михайловна начала со звонка директору. Именно она могла очень сильно повлиять на ситуацию. Она имела большие связи в отделе образования, и даже в областном Министерстве. – Понятно. Мама по ночам стриптизирует, а дочка дома одна. Чего ты ее защищаешь, сострадающая ты моя. – Верю я ей, Ольга Николаевна. Все хорошо будет. – Верит она..., – директор была раздражена проблемой, но понимала, что пятно ляжет и на школу тоже. Надо выручать. Вскоре она уже звонила в Министерство, но на личный номер своей приятельницы. А Софья. Софья утром съездила в отделение полиции, потом в опеку. Ничего толком не добившись. Бюрократическая машина разгонялась крайне медленно. Софья приехала в больницу, уговорила медперсонал указать ей окно дочки и передать записку, и Поля подошла к окну. Она стояла там в большом больничном халате, прижав руку к стеклу. Общались знаками. Софья простояла там долго, начал накрапывать дождь. Она всю ночь танцевала на каблуках, ноги начали гудеть. Она притащила туда ящик, который нашла за зданием больницы и села на него. Полина уходила и появлялась вновь, а под окном прислонившись боком к дереву в черной куртке и капюшоне сидела мать. Она то дремала, то бодрствовала. Ждала новостей от Ирины Михайловны, звонила в спортклуб и клиентам, отменяла тренировки. В палате, куда положили девочку лежали и взрослые с детьми. Вскоре о просидевшей полдня матери заговорила вся больница. К Софье вышла санитарка, предложила позвонить, поговорить с дочкой, а потом пообедать. Софья согласилась. Быстро перекусила, подзарядила телефон и вышла на свой пост опять. Полинка стояла у окна, мать сидела по ту сторону. А добросердечные пациентки уже сопели носами и украдкой утирали слезы. Медперсонал присоединялся... Уже все наперебой предлагали свои телефоны девочке и они разговаривали. Уже выглядывали из окон доктора, подходили к ней, уговаривали поехать домой, убеждали, что если девочка тут обследуется, это даже хорошо. Но Софья не уезжала. В опеку позвонил главврач. Ничего они там не напутали – зачем забрали ребенка у такой матери? Утренние совещания, заседания организаций, задействованных в решении этой проблемы оттянули время. Ирине нечем было порадовать Софью. И только к концу рабочего дня что-то начало шевелится. Бюрократическая система заработала тогда, когда задачу поставило министерство – решить сегодня. – Соня, езжайте в участок, там отделение по делам несовершеннолетних. Решение заберите, штраф оплатите и можете Полю забирать. – Спасибо, Ирина Михайловна. Было поздно, Софья боялась, что в участке ее не дождутся. Но у них было распоряжение – решить сегодня. Софью там ждали. – Теперь Вы куда? В больницу? – спросил работник отделения. – Да, я за дочкой. – Поехали, я отвезу Вас, а потом домой. Мы уж тоже тут слышали, что вы весь день провели под окнами дочки. И когда Полинка уже уснула дома, заботливо укрытая одеялом, а Софья тихо сидела у нее в ногах, она набрала Ирину Михайловну. Хотела сказать так много. Поблагодарить за понимание, за помощь, за чуткое сердце... Но вышло так: – Ирина Михайловна, спасибо Вам большое...,– и Софья зарыдала. Она зарыдала взахлёб, так громко, как не рыдала никогда. Она быстро вскочила и вышла из комнаты, чтоб не разбудить, не напугать дочь. Ком за комом плач поднимался откуда-то снизу и катился с подвыванием. И тут в трубке она услышала. – Соня, поплачь, поплачь. Тебе нужно, – Ирина перешла на "ты", – Но будь уверена – ты настоящая и очень хорошая мать. Полине повезло. И Софья начала успокаиваться, а потом, как маленький ребенок, сбивчиво рассказывала, как она испугалась, как было ей плохо, как поняла, что без Полины жить она просто не сможет. Ирина Михайловна после разговора положила трубку и вспомнила ещё раз этот сумасшедший свой день. Чего она только не предприняла сегодня, чтоб было все вот так, как сейчас! И все получилось. – Ну что там, все нормально? – спросил, зевая и поворачиваясь на другой бок муж. Он часто бывал в курсе педисторий жены. – Да. Там точно будет все хорошо. Я верю... Педагогическое чутье не должно обмануть. Автор: Рассеянный хореограф. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Она вздохнула, убрала кошелек, задумчиво посмотрела за окно. Капли дождя на стекле, как слезинки, а к окну прилип небольшой кленовый листок. Света положила на листок свою ладонь, как будто хотела отдать листу частичку своего тепла. Стекло было холодным, запотевшим. А в голове звучал голос Караченцова: В путь-дорогу птицам пора — Птицам снится юг. Жёлтый лист кленовый вчера Сел в ладонь мою. Кто-то мне пусть скажет в ответ: — Ничего такого здесь нет, — Жёлтый лист, как птица, вчера Сел в ладонь мою. Светлана завернула шарф. Она замёрзла. Наверное, внутри нее было также прохладно и безотрадно, как за окном, потому что вдруг жалко стало этот листок – оторванный, как и она, от дома, от близких, на холодном стекле. И совсем не знает он, что с ним будет дальше. Наверняка, унесет его ветер-хулиган под ноги городским прохожим, и будет он нещадно затоптан. Наверное, осень — больше сезон души, чем природы. В автобус ввалилась группа молодых ребят и девушек, они кричали друг другу, шутили, смеялись, получали замечания от пассажиров, но опять смеялись. Один из них обнимал девушку, они стояли совсем рядом со Светланой, парень держался за поручень с обеих сторон от девушки, наклонялся над ней, вот-вот поцелует. Девушка в модной шапке-трубе, сапожках-дутиках, с завитушками кудряшек на висках. Она покосилась на Светлану. – Ну, Виталь. Смотрит…, – шепнула, показала глазами. Парень мельком глянул на Свету, повернулся спиной. Светлана чуть отошла от них, таких ярких и счастливых. Посмотрела на кончики своих коричневых сапог, длинное мешковатое пальто, поправила очки и вязаный берет. Наверное, она похожа на старуху. Надо будет связать себе такую трубу. Но это не главное, главное – продержаться до зарплаты. Она вышла на своей остановке. Влажно пахнуло ветром – хорошо. Дождь кончился, вечерело. Она направилась к дому. Под ногами шуршали опавшие листья. Винный, чуть горьковатый запах перебродившего сока исходил от них. Света посмотрела вверх на закатное осеннее небо с фиолетовыми прожилками, на темнеющие грачиные гнезда. Осень… Далеко впереди по тротуару шли парни, один в бушлате – военный. Вдруг парень, одетый в зелёную куртку, зашёл на газон, подхватил из кучи осенних листьев охапку и подбросил листву вверх. Он снял шапку, поднял лицо, листья сыпались на него, а он просто стоял. Он был коротко стрижен, но даже отсюда было видно, что парень рыжеволосый. Странная была эта картина – они все стояли молча, смотрели на него. Но Светлана устала, ей хотелось скорее дойти до дома тетки и, не раздеваясь, упасть в постель. Ветер забирался под пальто, рвал шарф. Она втянула голову в плечи, смотрела вниз. Шагала и шагала. И вдруг … Возле бордюра, там, где рассыпана куча собранной прежде листвы, Светлана увидела лежащий толстый темно-коричневый бумажник. Она оглянулась назад, вперёд. Парни уже свернули, поблизости – никого. Лишь вдали и на той стороне улицы – прохожие. Она тихонько присела, подняла бумажник и сунула его в угол холщовой сумки. Бумажник тяжело упал на дно –вероятно, он был полон. Это спасение! Наверняка, бумажник тех парней. Надо бы, конечно, отдать. Но догнать их уже невозможно, а поворот в проулок, где жила Светлана, уже вот – совсем рядом. Она ещё помедлила. Могут вернуться. Но никто так и не появился. А в голове черная мысль – хоть бы не вернулись! Хоть бы… По дороге она не удержалась, раскрыла сумку, залезла туда рукой, нащупала бумажник, заглянула… Ого-го! Непонятно какие купюры, но их там очень много – целая пачка. Стоп… Она остановилась посреди тротуара. Что она делает? Бумажник не ее, человек потерял крупную сумму, а она радуется. Она теперь уже решительно достала бумажник, открыла его: деньги, точно больше сотни, когда ее зарплата составляла шестьдесят рублей, и это с подработками на мероприятиях. Ни чеков, ни старых билетов, ни проездных, которые обычно носят в кошельках. Где искать владельца? В милицию Светлана идти не собиралась. Очень надо… Заберут себе, и никого не найдут. Она немного задержалась на центральной улице, ещё посмотрела вдоль и уверенно повернула в свой проулок. И да …Радостное ощущение пело внутри – проблема решена, вернёт долг тётке, купит картошки себе на вечера и пару новых толстых тетрадей. Тетради ей были нужнее картошки. А ещё… Ох, сколько планов сразу… *** Ее тётка Лида была жёлтая, мешковатая и крикливая. Только с теми, кого она старалась задобрить, говорила больным шепотком и подбирала ласковые жалобные слова. А кого недолюбливала, на того кричала постоянно, и крик этот был плаксивым. Своих детей у нее не было, да и личная жизнь никак не складывалась. А у ее сестры – Зинаиды, матери Светы, детей шестеро. Правда, это в сумме от двух мужей. Мужья не задержались, давно растворились. Последний, когда Зинаида носила под сердцем шестого своего ребенка. Этого шестого и забрала поначалу Лидия. – Давай уж, возьму у тебя малого. Чего реветь-то? Чай уж выращу одного -то. А тебе всё полегче, а то чем кормить -то будешь эту ораву? А я все при продуктах. Лидия давно была работницей общепита. Работала в заводской столовой. – Во-озьми, во-озьми, Лидочка, иначе ведь сдохнем. Уезжая, Лида дала сестре денег. Вроде как оплатила ей мальчонку. А уже через месяц писала ей письмо, что Серёжу вскоре вернет: «Не понять тебе меня, Зина, но в городе с ребенком куда труднее, чем у вас в деревне. Да и работу мне хорошую предложили. Отказываться от нее – дурой быть …» Только не написала тетка Лида, что появился у нее ухажёр, и ребенок уж слишком ограничил Лидину свободу. Мальчика она вернула через пару месяцев. Ничего, довольно упитанного вернула. Зинаида плакала, просила у сестры хоть какой-то помощи, вот и забрала через год Лидия старшую – Свету, свою крестницу. Договорились, что будет ей рабочее место в столовой – судомойки там требовались частенько. Света как раз закончила десятилетку. Половину суммы ее заработка должна она отправлять матери – помогать. Конечно, старшая дочь в большой семье была помощницей, но и мешала Светка матери очень. Мать выпивала, водила компании, практически не работала. А Светлана пыталась мать образумить. Особо смелой она не была, матерью руководить не получалось, но свободу матери она ограничивала, смотрела сурово, отпугивала гостей. Сначала Света обрадовалась. Жить в городе она мечтала. Конечно, мечтала учиться. Анна Ивановна, ее классная, всегда говорила: – Учиться тебе надо, Светочка, с твоими-то способностями…, – потом добавляла тихонько со вздохом, – Только поддержка нужна от семьи. Без этого никак. Но Светлана уж давно поняла, что дальнейшая учеба – не для нее. Столько слез было пролито в последнее время! Мать какое-то время тоже загорелась идеей учебы старшей дочери, начала откладывать деньги. А потом купила очередному ухажеру старую машину. Он прокатил ее пару раз, потом начал ремонтировать и в конце концов сжег по пьянке. Достала его ломающаяся машина. А Света училась в школе, училась хорошо, чтоб вырваться. И вот вырвалась. Однако уже через полгода тетке Лиде она тоже прискучила. Ушел кураж. На теткины забавы смотрела она исподлобья, была довольно упряма, жила своей непонятной тётке жизнью. – Чего смотришь? Чего? – кричала она, – Вытащила тебя, устроила, а никакой благодарности. Ты ноги мне целовать должна! А она смотрит, как волчонок. Ясно, почему мать тебя ко мне отправила – открестилась. Тетка выделила ей комнату, отделила полку в холодильнике и сказала, что должна будет отдавать с зарплаты она ей десятку ежемесячно. Понятно, что оставшихся денег Светлане бы не хватило, если б не столовская работа. Завтракали и обедали они в столовой, да и домой перепадали продукты – с голоду не умрешь. А учитывая полупустые полки в магазинах, отсутствие самого необходимого – работа в большой столовой, более чем на тысячу человек ежедневного обслуживания, выручала очень. Поначалу Светлана чуралась брать продукты домой, но вскоре поняла, что это здесь в порядке вещей. Да и не протянула б она без этого. Есть в жизни моменты, когда совестливость размывается окружающими социальными обстоятельствами. Подружилась Света с котломойщицей – тетей Полиной. Правда годилась она ей в бабушки, но жалела Светку очень. Тетку ее – злющую Лидку тут знали все. Не повезло девчонке ни с матерью, ни с тёткой. Странно, как сама в семействе этом нормальной выросла… тоненькая веточка. Вот ведь – бывает. *** В этот день тетка разошлась особенно. Она болела, зарплату получила грошовую, а племянница «не слушала умных людей» – опять из столовой принесла три пирожка и литр молока, тогда как Лида таскала сумками. – Ты думаешь, я много ворую да? Думаешь я ворую? Да там повара и начальники машинами вывозят! Дура ты, дура! В общем тетка требовала денег. Насчитала пятнадцать рублей долга. Она прибегала на половину Светы, кричала, махала руками, гнала вон из дома. Уехать сейчас Света не могла – были причины. Она забралась с ногами на кровать, отвернулась к ковру, пыталась перетерпеть этот теткин порыв гнева, но не выдержала, вскочила на ноги, выдернула из чужого бумажника пятнадцать рублей и положила перед тёткой на кухонный стол с хлопком. – На! Но из столовой я беру только то, что дают. Не буду воровать! – А я ворую, да? Весь день горблюсь там, так, что ноги горят и не имею права взять кусочек мяса? Так что ли? Да я… Она продолжала кричать, а Света, растирая виски, зашла к себе в комнату. Нет, это надо как-то вынести… надо … Воровкой, считай, назвала тетку. А сама? Разве не вытащила сейчас деньги из чужого кошелька? Чем она лучше? А в голове уже планы на эти чужие деньги. Тетрадок чистых взять, колготки новые, а то шитые-перешитые уже эти … А ещё… А ещё очень хотелось купить дутую карточку Наташке, сестре. В восьмой класс ходит девчонка, стесняется своей убогой одежды. Летом все разговоры у нее о джинсах да о платье-сафари. Мечты. Одноклассники уже гарцуют в кроссовках «Адидас», а у Наташки даже обычных туфель нет. Ладно… туфли потом, а вот куртку на зиму надо ей купить обязательно. И теперь это возможно. А сама она и в сером своем пальто перезимует, вот только ниток надо купить и «трубу» эту модную себе связать. От мыслей о реальной возможности осуществить все эти желания Светка даже простила тётке ее доносящиеся ворчания, у нее поднялось настроение, и она запела себе под нос: – Кленовый лист, кленовый лист, Ты мне среди зимы приснись… Светка подошла к кровати и выдвинула из-под нее большой деревянный ящик. Достала тетради и книги. Да-аа …тетка даже не догадывалась, о том, что в ее доме живёт студентка-заочница. В этом году Светлана втихаря от всех поступила в пединститут на факультет начальных классов. Как? Она и сама не поняла как… В автобусе услушала разговор двух женщин. Они были не молоды, приехали поступать на заочное отделение в пед. Конечно, Светлана знала, что в Костроме есть пединститут – прямо за центральными рядами, ближе к Волге. Но никогда в том районе она не была. Она просто пошла прогуляться. Потянуло. Прошла мимо памятника Сусанину, мимо зданий общежитий. И вдруг на одном из корпусов увидела плакат: «Приемная комиссия». Посетители входили и выходили свободно. Зашла в здание по высокой широкой лестнице и она. Тогда она была без документов, но на следующий день сразу после работы вернулась, привезла аттестат, паспорт, написала заявление на заочное отделение факультета начальных классов. И сама не понимала, что двигало ею в тот момент. Кто позволит ей учиться? Кто разрешит? Ох, если узнает тетка! Сочинение написала на 4/3, расстроилась. Уже решила, что не поступит. А потом вдруг два устных экзамена сдала на «отлично», и один на «хорошо». Она поступила. Нужно было сообщить на работу, но пока она делать этого не стала. Она очень боялась тётку. На консультации записалась на вечернее время, готовилась самостоятельно, просиживая вечера в Ленинской библиотеке. Тетке сказала, что просто читает там книги. До сессии ещё было время. Света мечтала о том, что закончит вуз, станет учителем. Света грустила, понимая, насколько нелегко ей это будет сделать. Вот и сейчас потратила лишнее она именно из-за учебы. Нужно было приобрести методички, тетради, купить пару книг. Непонятно было – зачем учителю начальных классов учить марксизм, но она и его зубрила. Она готова была учиться самостоятельно, как никто другой, выполняла и пунктуально носила и сдавала контрольные, консультировалась и учила дальше. Вот только после очередной консультации позвали сокурсницы в кафе. Не отказалась. А потом собирали деньги на День рождения куратору. Потому и считала она в своем вязаном кошельке последние копейки. Не рассчитала. А ведь это только начало. Зато теперь… Теперь у нее сокровище – в бумажнике она насчитала почти двести рублей. *** На следующий день после обеда в их столовой проходило грустное мероприятие – поминки. Груз 200. Поминали после похорон воина-афганца – молодого парня. Процентов на восемьдесят в столовой собрались мужчины. Тут были и холёные чиновники, хорошо, даже очень, одетые. Были и военные, и парни в потёртых курточках с похмельными глазами, женщины в чёрных платках, грустные девушки, двое мужчин на колясках. Света ходила по залу, помогала, как официантка. Это была подработка. За подобные мероприятия платили им отдельно. И вдруг в дверях мелькнуло что-то знакомое. Оглянулась: парень в зелёной куртке с рыжей головой… Он раздевался, а рядом с ним снимал бушлат худощавый солдат. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

— Да зачем оно тебе всё? — чуть не плача, воскликнула Агафья. Как же ей не хотелось ей отпускать от себя любимую дочку, боязно было за неё. — Мам, учиться я хочу! Человеком стать! — укоризненно произнесла Люба. — Ты бы порадовалась за меня, а не отговаривала. — Да чему тут радоваться, когда дитё родительский дом покидает? — Тому, что образование получу, на заводе работать стану. Пользу советской стране приносить буду! — Дак ведь пользу-то и в колхозе приносить можно. Разве ж я не приношу пользу-то эту самую, а? — Ещё как приносишь, мамуль. Все советские труженики на благо страны работают. Кто-то на полях, кто в цеху, а кто и в кабинетах. — Вот и работай в колхозе. Колхозы ведь всю страну кормят, поважнее это будет. Нет, Любушка, оставайся дома, — махнула рукой мать. — А я, мамуль, тогда и спрашивать не стану, раз вот так заговорила, — нахмурилась Люба. — Школу я вот-вот закончу, а там дело за малым. Не стала больше Агафья спорить с дочерью, пошла сразу к Кирилычу, председателю колхоза. Решила убедиться, что не упустит он рабочие руки и не позволит Любе в город уехать. А ещё думала подговорить, чтоб девчонке, если явится, доходчивее объяснил, что место её в колхозе. Вот только слова Кирилыча обескуражили Агафью — не успокоил он её, а ещё больше тревоги добавил. — Голова светлая у твоей дочки, — развёл руками председатель, — такую в деревне держать, это ведь как радиоприёмником орех колоть. Расколоть-то расколешь, а ценную вещь зазря погубишь. — Не понимаю я тебя, Кирилыч, — нахмурилась Агафья, — нам что, в деревне руки рабочие не нужны? Сам вот вчерась на собрании говорил… — Ещё как нужны! Да только дочке твоей другое применение надобно искать. Может быть, в науке, врачевании или инженерном деле. Неужто, Агафья, тебе самой не жаль, что девчонка твоя в поле будет спину гнуть, с такой-то головой? — Не жаль, если в поле и под моим присмотром. Жаль будет, что покинет она дом родной, а что на чужбине её ждёт, никому не ведомо. — Эх ты! У нас в Граблино каждый знает, что задачки Любка шустрее любого учителя решает. И в уме складывает такие числа, какие я на счётах едва сосчитаю. А память какая? Сдаётся, я о твоей дочке знаю больше, чем ты сама. Агафья вздохнула. Конечно же, она знала, что у Любы светлая голова. Только не любила думать о том мать, в способностях своей дочурки видела она лишь угрозу, тревожилось сердце её, не хотела она отпускать Любу от себя, да вот только не сумела удержать — всё же поехала девчонка в город и поступила в институт. *** Зря волновалась мать — на новом месте её дочку было кому поддержать. Ведь Люба не первая из граблинских, кто в город уехал. Вот даже дочка соседей училась там уже и работала. А ещё в городе одинокая родственница по отцу жила, троюродная тётка, как оказалось. Она даже любезно предложила племяннице пожить у неё. Приглашением девушка воспользовалась только на период поступления, а потом ушла в общежитие. — Самостоятельной жизни хочу, — сказала Люба, — не маленькая уже. — Умница ты, — с одобрением ответила тётя Неля, — вижу, что взрослая и рассуждаешь здраво. Но знай, что ко мне всегда можешь прийти, и переночевать, и почаёвничать, и по душам поговорить. Люба поселилась в общежитии, но тётю Нелю частенько навещала. Видела она, как радуется одинокая женщина таким визитам, да и помогала она ей, если было на то время. В студенческом общежитии девушка сразу подружилась со своими соседками — Анютой и Женькой. Только времени с ними она не так много проводила — девчата по танцам бегали, вовсю с парнями встречались, а Люба старательно училась, над книгами корпела, еще и подрабатывать успевала. Где уж время выкроить для женихов и танцев? Не удивительно, что при такой загруженности Люба не сразу заметила Ивана. Комарова. Учился он, правда, на другом факультете, в компании своей время проводил, может быть, потому и не сразу был замечен Любой. Лишь на втором курсе обратила она на него внимание. В ту пору о женихах ей и не думалось — тут бы зачеты поскорее сдать, да в Граблино съездить, мать навестить. Да и подработка скучать не давала. — Ты, Люба, всё от учебника глаз не отрываешь, ничего вокруг не видишь, — хихикнула Анюта, — скоро позеленеешь от учёбы своей, а ведь молодая ты, любить надо, гулять, — А по мне на то и дана молодость, чтобы ума набираться! — Смешная ты, Любка, и странная. Неужели, не хочется, чтобы жених у тебя был? — Да на кой он мне сейчас сдался? Чтобы от учебы отвлекал? — Чтобы в кино с ним ходить, по парку гулять. Любань, ну ты будто не понимаешь! Люба пожала плечами. Разговор этот был неинтересен, и ей хотелось поскорее его закончить. Вечно эта Аня прицепится, как банный лист, не отстанет же! Тут в разговор вступила Женя. Она взбивала волосы в пышную причёску, стоя перед зеркалом и молчала. Но всё равно прислушивалась к тому, о чём соседки говорили. — Ты, Люб, не влюблялась, наверное, по-настоящему. Потому и говоришь так, — снисходительно произнесла Женя. — Никогда не влюблялась, — кивнула Люба, — я ведь и в Граблино когда жила, мальчишек за людей не считала. Дерутся они, лягушек за шиворот суют девчатам — чего их любить-то? — А ты пригляделась бы к тому, что не суют лягушек. — А к таким и другие приглядываются. Люба, что Женька с Анютой рассмеялись. — Неужели, правда ни один парень тебе не нравился? — Ни один, честное слово. И не думалось даже. Вот даже среди парней на курсе есть хорошие ребята, но ведь то друзья, а любить мне из них никого вовсе не хочется. Переглянулись Анюта с Женькой, а как Люба вновь в учебник уткнулась, шептаться начали. Нашушукавшись, опять стали соседку донимать. — Любань, а Комаров тебе нравится? — спросила Аня, и глаза её хитро блеснули. — У нас нет такого на курсе, — пожала плечами Люба, — как он мне нравится-то может? — А он с другого факультета, ещё и старше тебя двумя курсами, — ответила Женя. — Ну так тем более, откуда мне его знать? — закатила глаза Люба. — Надо бы нашу Любаню с Ваней Комаровым познакомить, — пропела Анюта, — он в нашем общежитии живёт, тоже на шестом этаже, только в другом крыле. Люба не понимала и не желала понимать, с чего это соседки так загадочно переглядываются. Что такого в этом Иване, которого она и знать не знает, и отчего девчата так странно хихикают? И лишь в тот самый момент, когда знакомство состоялось, девушка всё поняла. — И почему я такую красавицу раньше не видел? — сияя белозубой улыбкой спросил Иван, когда Аня с Женей представили ему соседку. На самом деле парень лукавил. Видел он Любу раньше, но не обращал особого внимания. За ним такие красавицы бегали, что до серой мыши, у которой ничего на уме кроме учебы, ему дела не было. А тут шепнули ему Аня с Женей, что соседка у них такая неприступная, будто крепость, которую никаким штурмом не возьмёшь. Мол, даже самого Комарова в упор не видит — не нравится он ей и всё тут. Зацепили эти слова смазливого парнишку. Срочно потребовал он, чтобы девчата его со своей соседкой познакомили. А им того и надо было, чтобы заумную, серьёзную Любаню взволновать как-то, чувства ей пощекотать. И проверить заодно — как Ванькины чары-то действуют? Ведь ни одной девицы не было, чтобы равнодушной к местному красавчику оказалась. Услышала Люба голос Комарова, глазами с ним встретилась, и будто бы смутилась. Сама своих чувств испугалась — не поняла, что это за волнение такое? То ли приятное, то ли противное. Сердце в груди сильно застучало, а на щеках предательски выступил румянец. Ни одним парнем не случалось девушке любоваться, а им она против воли любовалась. Аня с Женей посмеивались в сторонке. Эх, такой же как все Люба оказалась, пала перед красотой Комарова. Ваня ж не просто хорош собой был, он и общаться с девушками умел. А ещё смотрел в глаза так, что каждая единственной и любимой себя чувствовала. Вот и Люба попалась в эти сети, да так быстро, что даже хитрые соседки ожидать не могли. На вопросы Ивана отвечала она невпопад, то краснела, то бледнела и постоянно пыталась поправить выбившийся из причёски локон. А попрощавшись, не могла собраться мыслями. Хотела подготовиться к зачёту, а в голове невесть что творилось. Соседки посмеивались над Любой, всё выспрашивали у неё, как, мол, тебе Комаров-то. Но если раньше девушка подобных разговоров не вела, то теперь и вовсе замкнулась. Не знала она что делать со своими новыми мыслями. А Иван, тем временем, звал Любу то прогуляться, то просто спрашивал о чём-то. И не настаивал на более тесной “дружбе”, но и забыть себя не давал. Как-то девушка поехала к тёте Неле — давно обещалась её навестить. Родственница сразу заметила, что с племянницей творится странное. И так, и сяк допытывалась тётушка, а Люба всё молчала, головой качала. Ничего, мол, не случилось, а молчаливая, потому что учеба все мысли занимает. — Парень, что ль, появился? — догадалась тётя Неля. — Нет! — с возмущением воскликнула Люба и покраснела. Увидев багряный румянец на щеках племянницы, тётя Неля рассмеялась. Это ж надо было так себя выдать! Поняла Люба, что от тётки просто так уже не отвяжешься. Да и самой хотелось ей душу кому-то излить и, робея, рассказала об Иване. Тётушка выслушала сбивчивый рассказ племянницы и погладила её ласково по голове. — Красавец, говоришь, — улыбнулась она, — да любимый всегда самым красивым кажется. Я ж своего Саню покойного так любила, что надышаться не могла. И таким он мне казался красивым, что рядом с ним другие все невзрачными были. — И у меня только его лицо перед глазами и стоит, — возразила Люба. — Пришла пора, вот ты и влюбилась, — снисходительно улыбаясь, произнесла тётя Неля, — но то первая любовь, а как пройдёт она, так будешь глядеть на своего Ваню и думать, как же такое Чудо-Юдо тебе красивым казалось. **** Сначала тётя Неля не верила, что Иван такой уж красавец, как говорила о нём Люба. Но когда увидела его собственными глазами, так дар речи потеряла. — “И правда, смазливый, негодник, — подумала тётушка, — ох, сколько сердец-то поразбивает! Лишь бы Любочку мою не обидел”. Иван с Любой встречаться начали. Все вокруг удивлялись, ведь обаятельный парнишка до этого с признанными красавицами гулял, да всё ненадолго. Как же его угораздило с неприглядной Любой-то роман завести? И видно же было, с каким трепетом относился он к этой заучке-отличнице, что даже глаза красить не умела! Как так вышло? Впрочем, не была Люба совсем уж серенькой и невзрачной, просто её внешность очень проигрывала яркой красоте молодого человека. На их пару всегда обращали внимание, но в первую очередь из-за Ивана. — Вот уж верно говорят, не родись красивой, — вздыхала Анюта, обсуждая с Женькой, как их невзрачная соседка умудрилась взять в оборот самого красивого парня в общежитии. — Всё равно не пойму, чем она взяла его, — пожимала плечами Женя, — и ведь не притворяется, точно любит. Ваня же глаз не сводит с неё! Как же много завистниц появилось у Любы! Мало кто воздерживался от едкого комментария в её адрес, но девушка была так счастлива с любимым, что не обращала внимания на сплетни. — На свадьбу-то позовёте? — спросила как-то Женька, стараясь погасить в себе раздражение от счастливого лица соседки, которая только вернулась со свидания. И зачем они с Аней только их свели? — Позовём, — счастливо улыбаясь, ответила Люба, — гуляли с Ваней, он сказал, что поженимся осенью. Тётя Неля новости обрадовалась, хотя спросила у племянницы не сильно ли торопятся молодые? Может быть, стоит доучиться сначала? — Семейная жизнь учёбе не помешает, — сияя улыбкой произнесла Люба, — так Ваня сказал. А ещё нам комнату в общежитии дадут, большую, отдельную, как для семьи. — Ну хорошо, — кивнула тётушка и обняла племянницу. Агафья, получив письмо от дочери, рассердилась. Каждый в деревне, наверное, слышал, как ругалась мать на свою негодную дочь. — Чуяло моё материнское сердце, что нельзя отпускать Любу в город! — возмущалась она. — Учиться она будет, как же! — Погоди, Агафья, браниться. Может быть, у них любовь на всю жизнь, — осторожно возражала соседка Надежда, — семья будет, внуков тебе народят. Тем более я верю, что замужество учебе Любкиной не помешает. — Да какие там внуки, — разрыдалась женщина, — сердце рвётся о том, что выпорхнула дочка моя из гнезда, вроде как учиться и трудиться на благо Родины, а оказалось, вон оно что…женихаться умчалась. Вот я ей задам, когда вернётся! Надежда гладила Агафью по спине и уговаривала успокоиться. Мало ли таких молодых да горячих, что рано семью создают, при том учатся и работают? Может быть, и у Любы с этим её Иваном всё получится? Не хотела ничего слышать рассерженная мать. Знала, когда дочь приехать должна, даже на станцию встречать не пошла. Вышла во двор, стала глазами туда-сюда смотреть, будто выискивать что-то. — Ты чего там ищешь? — с удивлением спросила соседка. — К дочке беги, поезд уж, наверное, прибыл. — А я, Надюш, прут хороший найти хочу, — сердито произнесла Агафья. — Дочку-то негодницу встречать надобно. Рассмеялась Надежда, хотя и понимала, что Агафье не до смеха. Но что уж совсем мать так из себя выходит — неужто, себя молодой не помнит? Будто поглупела она за годы. — Здравствуйте, Агафья Васильевна, — услышала женщина приятный, молодой мужской голос, — а я к вам знакомиться приехал. Оглянулась Агафья и обомлела. До чего симпатичный парнишка стоял перед ней! Статный, улыбка сияющая, глаза такие, что взгляд не отвести от них. Ещё и букетище полевых цветов огромный в руках, будто к ней, к Агафье, свататься пришёл. Словно завороженная, женщина смотрела на красавца, даже не заметила, что за его спиной Люба стоит. — Это, мам, Ваня мой, — тихо произнесла Люба и покраснела. С минуту мать стояла, будто застыла. — Да что ж я вас на улице-то держу! — вдруг спохватилась Агафья и раскрыла объятия дочери. — Любань, проводи скорее гостя в дом. Это ж я задумалась просто. Люба с облегчением вздохнула и нежно обняла мать. Агафья будто бы и забыла, что при встрече собиралась негодницу-дочку прутом отлупить. Увидела её жениха, и дурные мысли сразу отпали. Теперь естественным казалось матери, что молодые поженятся, и продолжат учиться и работать. — Я ведь, Агафья Васильевна, в будущем году уже диплом получу, — рассказывала Иван, намазывая на свежий хлеб джем из домашнего крыжовника, — так что работать буду на полную ставку, а то и две. А что это у вас за варенье такое вкусное? Ел бы, да ел, не останавливаясь! — Ванечка, сынок, — всплеснула руками Агафья с улыбкой умиления на лице, — это крыжовник мой, в саду у нас растёт. Кушай, дорогой мой, побольше на хлеб мажь! Я тебе баночку с собой дам, а то и две. Есть ещё сливовое, и смородина с сахарком перетёртая. — Ох, спасибо, от души, — сияя ослепительной улыбкой ответил Иван. — Любань, жениха отхватила ты себе шикарного, — с восхищением шепнула Агафья дочери, когда тот вышел на минуту, — за таким стоило и в город ехать. Вы играйте свадьбу, а я вам постельное бельё пошью красивое. И полотенца вышью. Поросёночка заколем к осени, пир на весь мир будет. **** Молодые согласились играть свадьбу в деревне. Друзья большой толпой приехали. Шумное гулянье вышло, весёлое, сытое и хмельное. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

Удивительные семьи слонов в Дельта Окаванго, Ботсвана! Дельта Окаванго в Ботсване считается одним из последних крупных оплотов саванных слонов. В этой части страны живёт самая большая популяция этих животных в мире — более 130 000 особей. Разлучить слонов способны только неволя или смерть. «Своих» слоны любят по-настоящему и могут впасть в ярость, если кому-то из них грозит опасность. В дельте Окаванго слоны делают брагу из плодов дерева Марула, которые содержат много сахара и под действием солнечных лучей начинают бродить. После употребления браги слоны становятся тише и медлительнее. Каждый год в дельте реки происходит сезонное наводнение, которое местные жители прозвали Жемчужиной Калахари. Благодаря обилию жидкости трава растёт в два раза быстрее, что привлекает ещё больше зверей. Удивительные Фото и Видео

Пирожки «3 чайных ложки». Домашний рецепт без дрожжей и заморочек: 2 вида начинки ✅Ингредиенты: мука — 650 гр; кефир — 500 мл; разрыхлитель — ч. л.; сода — ч. л.; сахар — ч. л.; соль — ч. л. ✅Ингредиенты для начинки с картошкой: картофель — 800 гр; молоко — 100 мл; Смотреть рецепт 👉 https://link.ok.ru/b2EO1 Полный список ингредиентов...

Проверь внимательность! Попробуй найти 10 отличий между этими картинками! Сколько получилось найти?🐦 Пиши в комментариях👇

Зеркало не врало. Девушка, стоявшая перед ним, и впрямь была красива. Той яркой, броской, южной жгучей красотой, которая не шепчет, а кричит о том, в носителе ее жизни не меньше, чем красок, щедро растраченных природой на то, чтобы показать миру всю прелесть молодости и очарования. Тоненькая фигурка, темные волосы и карие глаза словно повторили женщину, которая любовалась на эту красоту, пытаясь сдержать слезы и вспоминая, как сложно ей далось желание стать матерью. Елена детей не хотела. Совсем. Не мечтала об этом, когда была маленькой и подружки звали ее поиграть в дочки-матери. Отмахивалась от девчонок, и убегала гонять мячик с мальчишками и лазить по деревьям. Ей вообще были не интересны девчачьи компании. Обидки, выяснения отношений, дружу-не дружу… Это было так скучно, что Лена лишь хохотала, когда слышала от кого-то из подруг такие претензии в свой адрес и предпочитала проводить время на футбольном поле, где все было просто и понятно. Как ни пытались бабушка и мама приучить ее к «девичьим делам» – Леночка не давалась. Отчаянно зевала, путая нитки и поминутно роняя на пол спицы, когда бабушка пыталась научить ее вязать, и могла часами возиться с одним-единственным кусочком теста, выданным мамой, пока та умудрялась не только наделать бесчисленное множество маленьких, с мизинчик, пирожков, которые так любил отец Лены, но и приготовить большой «семейный» обед, обязательный для воскресного дня. Лена долго не понимала смысла этой традиции проводить свой выходной у плиты. Но ее маме, похоже, это нравилось. Она умела и любила готовить, а уж собрать вокруг большого стола родственников для нее было сродни выходу на сцену. В семье Лены никто из женщин не владел ножом и поварешкой так, как ее мать. И потому, всякий такой обед становился поводом для обсуждения и восхищения на долгое время. Женская часть семейства просила у Леночкиной мамы рецепты и просила научить готовить то или иное блюдо, а мужская часть молча уплетала все, что было не приколочено к столу, а потом откидывалась на спинки стульев и выдыхала: «Спасибо!». И эта короткая благодарность была для Лениной мамы лучшей музыкой на свете. По воскресеньям в их доме собиралась вся семья. Приходили бабушки и дедушки, приезжали тетки с детьми, и большой овальный стол, сделанный когда-то прадедом Елены, почему-то удивительным образом становился будто бы даже больше, чем был на самом деле. Вокруг него усаживались старшие и начинался неспешный разговор о том о сем, который изредка прерывался какой-нибудь песней, которую подхватывали все – и взрослые, и дети. Лена любила своих двоюродных и троюродных братьев и сестер, охотно пела вместе со всеми и отдавала должное маминому кулинарному таланту, но с облегчением выдыхала, когда гости расходились и в доме становилось тихо. Она мыла посуду, что было единственным занятием из домашних обязанностей, которое хоть немного нравилось ей, а потом усаживалась в углу с книжкой. Но не читала, а слушала, как переговариваются родители, вспоминая события дня, или как тихо поет за окнами дождь. Это время было для нее самым любимым. Тишина, родители рядом, и дом, в котором так уютно и тепло, что кажется, будто так было всегда и будет вечно. Увы, но время иногда безжалостно к счастливым. И у Елены вскоре было отобрано все, что она так любила. Сначала заболел отец. Он не жаловался, не бегал по врачам, а молча терпел, не желая огорчать жену, дочь и родственников. И когда мама Елены случайно увидела, как мужа скрутило от боли, ее счастливый маленький мирок рухнул в одно мгновение. Простить мужу его молчание и недоверие она так и не смогла. — Никогда не ври мне! Поняла?! Не прощу! – обняла она Лену, выпроваживая ее из дома. – Поживешь пока у бабушки. Не хочу, чтобы ты все это видела… Отец ушел очень быстро. Несмотря на то, что вся семья боролась за его жизнь, изыскивая все возможные варианты, вплоть до нетрадиционных. Но ничего не помогло. Его не стало всего через несколько месяцев после того, как Лена поселилась у бабушки. А вскоре слегла и мама. — Не бросай меня! – ревела Леночка, держа горячую сухую мамину руку. — Не плачь! Все у тебя будет хорошо! Вот, поправлюсь я, и мы поедем к морю… Это обещание так и осталось невыполненным. Мама ушла вслед за отцом, а Лена на всю оставшуюся жизнь возненавидела слово «море». Даже когда родилась Лера, она так ни разу и не свозила дочь на побережье, хотя жила от него всего в паре часов езды на машине. Оставшись сиротой, Елена превратилась в нечто странное, что передавалось по кругу среди родственников. То ли игрушка, то ли котенок, которого нужно только жалеть и чесать за ушком, ведь он все равно ничего, кроме ласки, не понимает… То она жила в доме маминой сестры, то папиной. То бабушка с отцовской стороны забирала ее и грозилась, что уж теперь-то Леночка будет жить только с нею, то дед по материнской линии подавал голос и требовал внучку к себе. Все они любили Лену, но ей от этой любви было почти тошно. Она мечтала вернуться в свой дом, забраться на свою кровать с ногами, уткнуться в подушку, на которой надета была наволочка, сшитая руками мамы, и выплакать, наконец, все то, что душило ее и не давало спать по ночам. Лена отчаянно скучала по родителям. Она боялась засыпать по ночам, так как на границе сна и бодрствования иногда отчетливо слышала мамин голос, который звал ее. Это было так желанно и так страшно, что Лена просила не выключать свет в той комнате, где спала. И именно тогда она приняла решение, что детей у нее не будет. Мало ли что случится с нею! И что тогда? Ее ребенок будет лить слезы так же как она? Втихаря, чтобы никто не заметил и не кинулся ее утешать?! Будет слышать по ночам ее голос и мечтать о том, чтобы вскочить с кровати и рвануть в погоню за призраками? Елена знала, что родственники готовы сделать все, что угодно, лишь бы она была здорова и, по возможности, счастлива. И она тоже любила своих родных. Но внимание, которое они уделяли ей было иногда таким назойливым, не нуждающимся, по их мнению, в согласовании с ее желаниями, что она порой не знала, как отделаться от него. Прошло несколько лет после ухода родителей и настало время выбирать свой путь в жизни. И вот тогда Лена показала всем, чего ей хочется на самом деле. Как же она жалела потом о своем решении уехать из родного города! Лишь потеряв тот тыл, который всегда маячил за ее спиной, не давая даже на минуту забыть о том, что ее любят, Лена поняла, одиночество – это плохо. И, жуя всухомятку очередной бутерброд в общаге медицинского университета, она с тоской вспоминала мамины пирожки, прадедов стол, и песни, которые рекой лились, даря тихую усладу сердцу и наполняя душу какой-то первозданной радостью… Стол никуда не делся. Родные сохранили и его, и родительский дом для Лены, но в родной город она больше так и не вернулась. Вышла замуж, сделала карьеру и осела там, где училась, забрав из родительского дома только стол и мамину шкатулку с «драгоценностями». Единственные золотые сережки, которые были по-настоящему ценными в той шкатулке, она подарила дочери, а сама с удовольствием иногда носила ставшие почти раритетными янтарные бусы и брошку с ландышами, которая так нравилась когда-то ее матери. С родственниками Лена связи не теряла. Помогала, чем могла. Досматривала стариков, по очереди забирая к себе тех, кто согласился. Пристраивала в столичные вузы племянников и племянниц, давая на время поступления убежище и поддержку. Принимала у себя многочисленных родственников, которые приезжали в столицу, чтобы повидаться с нею. Первый муж Елены был ее однокурсником. Брак их был скоропалительным и странным. Муж любил Лену, а она принимала эту любовь, так толком и не разобравшись, чего же по-настоящему хочет от их отношений. Африканские страсти, горевшие ярким пламенем первые пару месяцев после похода в загс, быстро сошли на нет, и молодые развелись, спокойно и мирно, оставшись, как это ни странно, друзьями. Уже будучи второй раз замужем, Елена не теряла связи со своим первым мужем и дружила с его женой. Та оказалась женщиной умной. Ревновать даже и не думала, прекрасно понимая, что если страсти утихли, то ее браку ничего не грозит и лучше держать поближе ту, которая все равно никуда из жизни ее мужа не денется. Ведь Елену с первым супругом связали не только дела давно минувших дней, но и бизнес. Они вместе открыли небольшую клинику и сделали все, чтобы она стала прибыльным предприятием. Елена была прекрасным специалистом в своей области, а у ее бывшего супруга обнаружились недюжинные организаторские способности. Они так хорошо дополняли друг друга, что их клиника процветала. Дело пошло, но останавливаться на достигнутом они не собирались. Они открыли филиал, потом другой, и планировали развиваться дальше. Именно тогда, ища инвесторов для нового проекта, Елена познакомилась со своим вторым мужем. Он дал ей все то, о чем она мечтала. Теплый дом, в котором было место и ее родне, и одиночеству, если на Елену опять что-то «находило». Уверенность в том, что она не одна и, самое главное, желание иметь ребенка от этого человека. Последнее пришло к Елене как-то тихо, само-собой, без всякого зова с ее стороны. Просто в какой-то момент она поняла, что вовсе не уверена в том, что ее решение не иметь детей, было правильным. Страхи ее никуда не делись, но почему-то теперь она начала думать вовсе не о том, что можно потерять, а о том, что можно приобрести. Ей почему-то отчаянно захотелось, чтобы у нее появилась дочь, которая будет похожа на нее, но умом и сердцем пойдет в отца. И все случилось. Именно так, как хотела Елена. Девочка появилась на свет ровно в срок, здоровой, крикливой, и такой красивой, что Ленины тетушки, которые по очереди приезжали помогать с младенцем, ахали восторженно, и отказывались спускать с рук малышку. — Так похожа на тебя в детстве, Леночка! Только еще красивее! Елену такие слова в адрес дочери лишь радовали. Она была так счастлива, что в какой-то момент даже испугалась этого счастья. А ну, как кто-нибудь там, на небесах, решит, что ей отмерено слишком много? И прикажет отобрать часть, чтобы не наступила полная эйфория и уверенность в том, что она все это заслужила? Но небеса молчали. То ли решили, что Лена этого счастья достойна, то ли просто забыли на время об этой женщине, которая иногда сама не знала, чего хотела. Лерочка росла, радуя родителей успехами в учебе и спорте. Она с раннего возраста занималась гимнастикой, и Елене даже пришлось на время сократить прием в клинике, чтобы возить дочь на турниры и соревнования. Случайно полученная на тренировке травма положила конец этим поездкам, и родители Леры решили, что дочери лучше будет оставить это занятие. Лерочка поревела немного, жалея себя, но слишком уж переживать не стала. Она, как и мама, любила свой дом, домашний уют и тихие вечера с родителями. Несмотря на то, что у девочки было много друзей, даже в подростковом возрасте она больше тянулась к маме, доверяя ей свои секреты и зная, что та ее никогда не осудит и не предаст. Не было той темы, на которую Елена отказывалась бы разговаривать с дочерью. И, хотя в какой-то момент, возраст взял свое и Лера немного отдалилась от матери, со временем это прошло. И первой о том, что в жизнь дочери пришла любовь, узнала именно Елена. — Мамочка, он такой… — Лера обнимала мать, пряча счастливые глаза. — Какой? — Я не знаю… Хороший! — Правда? — Я люблю его, мам! — Это прекрасно… Елена чувствовала, как бастует ее душа, не желая принимать тот факт, что ее девочка выросла и стала совсем взрослой, и старалась всеми силами усмирить этот бунт. Что такого, если дочь будет счастлива со своим избранником? Пусть ей всего девятнадцать, но она же учится! У нее есть план, который они так долго готовили все вместе и теперь успешно реализуют, мечтая, что когда-нибудь Лера займет место матери в клинике. Да и Елена еще достаточно молода и бодра для того, чтобы помочь с внуками, если вдруг случится так, что Лера решит рожать до того, как окончит университет. Подготовка к свадьбе шла полным ходом, но на душе у Елены почему-то скребли кошки. Что беспокоило ее, она и сама не смогла бы объяснить. Но где-то в глубине души она понимала, что будущий зять почему-то не вызывает у нее доверия. Ей не пришлось принимать в доме совершенно незнакомого парня, когда Лера привела своего избранника для того, чтобы официально представить его родителям в качестве своего избранника. Жениха дочери, мальчика из «очень приличной семьи», Елена знала. Он не раз приходил в ее дом вместе с родителями, которые тоже были врачами и сотрудничали с клиниками, которые отчасти принадлежали Елене. Максим, жених Леры, был высок, кудряв, умен и несколько нагловат, что помогало ему пробивать себе дорогу в той сфере, которую он выбрал своей профессией. Он был старше Леры и уже неплохо зарабатывал, а потому мог предложить ей и руку, и сердце, не откладывая на потом этот вопрос. — Я хочу, чтобы все было честно. И Лера вошла в мой дом не сожительницей, а женой. Вроде бы хорошее желание и возражений ни у Елены, ни у ее мужа по этому поводу, разумеется, не возникло. Но вот дальнейший разговор с будущим зятем родителей Леры и смутил, и насторожил. — У Лерочки не будет необходимости тратить время на учебу, если она этого захочет. Да и я предпочел бы, чтобы она сосредоточилась на доме и детях. Мы хотим, как минимум, троих. Двух мальчиков и девочку. Да, любимая? А детям нужны не няньки, а родная мать. — Мы поможем, — Елена переглянулась с мужем, но ее несколько бесцеремонно перебили. — Нет! Дети – это ответственность родителей, а не бабушек или дедушек. Лера это хорошо понимает и разделяет мое мнение. Елена чуть не ахнула, услышав такое безапелляционное заявление из уст мальчишки, которого знала еще подростком, но Лера легонько качнула головой в ответ на ее изумленный взгляд и Елене пришлось отложить свое возмущение и вопросы на потом. — Лера, я чего-то не понимаю? Почему ты молчала? – Елена, проводив гостей, пришла к дочери, чтобы выяснить, что происходит. — Мам, я понимаю, что для тебя все это звучит несколько странно. Но я уверяю тебя, что не собираюсь бросать учебу. — Но твой жених думает по-другому. Или ты этого не заметила? — Ну почему же! – Лера легко и спокойно рассмеялась в ответ на сердитое заявление матери. – Мамочка, ты же знаешь Максима! Он хотел произвести на тебя и папу хорошее впечатление! Вот и умничал. А ты и поверила! — Знаешь, что-то мне не показалось, что у него нет на уме всего того, о чем он говорил. И это меня настораживает. Я не хочу, чтобы ты отложила все свои мечты и чаяния на долгое-долгое «потом», а может и вовсе отказалась от них, лишь из-за того, что так потребовал тот, кто должен тебя поддерживать. — Мамочка, я знаю, что ты мечтаешь о том, чтобы передать меня в такие же надежные руки, в каких покоишься сама. И поверь, в Максиме есть многое из того, что я вижу в характере моего отца. Но двух одинаковых людей на свете не бывает. Так? А, значит, мне придется потихонечку самой строить свое счастье. Ведь ты мне говорила, что это работает именно так. Ничего не берется из воздуха и только лишь по нашему желанию. Чтобы что-то получить – надо над этим поработать. И я этого хочу, мам. Я готова к тому, чтобы строить свою жизнь вместе с Максимом. Что оставалось Елене? Только согласиться с желанием дочери. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) ⬇

– Мам, на тебя вся надежда. Толик волнуется очень. Она же никогда так далеко не ездила. Даже на поезде – первый раз. Хозяйство … Она год собиралась, планировала. А тут с билетами – беда, какая-то соседка – девчонка онлайн билеты ей брала, напутала. Встреть ее, пожалуйста, займи чем-нибудь. А там и мы вернёмся. Новость эта Фаю не обрадовала. Нет, она ничего не имела против Марии Михайловны, но … Во-первых, были свои планы на эти дни, встреча с хорошим человеком, во-вторых, работу никто не отменял, в-третьих, гостья – а значит уборка, которую не планировала, и, наконец, в-четвертых, она свою сватью не знала совсем, ни разу не видела. Дочь ее была во втором браке. Первый – с пышной свадьбой, волнениями, сватовством, знакомством с родней жениха, шесть лет назад приказал долго жить, оставив дочь с сынишкой на руках. Дочь и первый зять закончили медуниверситет, семью их было жаль. Фаина тогда горевала очень, но унывать дочери не позволила. Вернее, сама не унывала при дочке, держалась стойко – надеясь, что дочь, глядя на нее, быстрее эту ситуацию переживет. Фаина вообще была стойким оловянным солдатиком. Так и вышло. Через полтора года дочь объявила, что есть некий Анатолий, любит и ее, и Федьку, и они подали заявление. Не было никакой необходимости знакомиться с мамой нового зятя, потому что жила эта мама в далёком Вологодском селе. Правда, дочь дала Фаине номер ее телефона, попросила позвонить, что Фаина тут же и сделала. Новая сватья была не слишком разговорчива, отвечала односложно, вздыхала, как будто сильно волнуясь. – Мам, ну что ты хочешь? Ей телефон-то только недавно Толик купил. Кнопочный. Они там по-другому живут – ох. Печи топят, представляешь? Там и газа нет, – делала большие глаза дочь, хоть заносчивой никогда не была. Позже дочь побывала в тех краях, повез ее Толик к матери. Она закатывала глаза и высовывала язык, изображая крайнюю степень потрясения. – Нет, мам, вообще-то, все хорошо. Нас встретили по-царски. Я поправилась на пирожках мамы Маши. Кормила нас целыми днями. Перины…ох! В общем, все там есть у них, и школа начальная, и клуб. Просто… Просто я все думаю – как они вообще там жить могут! Там же медвежий угол. Они с утра до ночи – в хозяйстве. Дрова, навоз, огород … Разве что природа-а-а… Ух, природа! Но я б там никогда жить не смогла. Правильно Толик свалил. И позже Фая отправляла на номер телефона сватьи лишь смс к новому году и к женскому дню. Сватья родилась 8 марта, поэтому эти праздники проходили одной смс-кой. Вскоре у дочери в новой семье родилась Фросенька. И Фаина всем говорила, что имена внуков – на ее любимую букву. В поселок к матери Анатолия они ездили, и Фая хваталась за голову, когда возвращались внуки с диалектом вологодского села: говорили протяжно, растягивали гласные и ударяли на «о». Но через месяц говорок уходил, и в следующий раз Фая по этому поводу уже не беспокоилась. Анатолий оказался парнишкой деловым, неплохо раскрутился, арендуя с другом помещения и гаражи под авторемонт. Фая такого от второго зятя даже не ожидала. Но он, приученный к труду, вкалывал как папа Карло, и это дало свои результаты. Время шло, внуки росли. Фая бабушкой была современной, работающей. И вообще она была женщиной современной. О старости даже и думать не хотела. Она сидела на диетах, следила за фигурой, любила красиво и модно одеться, меняла сумки, раз в месяц устраивала себе день красоты в салоне: маникюр, педикюр, покраска головы, бровей, ресниц, стрижка … В общем, все то, без чего, как она считала, не может существовать современная женщина. И это не было какой-то самоцелью, высшим смыслом. Нет. Это просто многолетняя привычка, необходимость, без этого она не могла жить позитивно, без этого просто не могла она жить. Фая никогда не делала процедуры косметологические серьезные, даже депиляции производила сама. Вообще, она многое умела, и многое давалось ей легко. Вот, например, практически весь ремонт в своей квартире она сделала сама. Дизайн квартиры, которым восхищались – тоже ее заслуга. Когда-то, когда было это актуально, она шила и вязала. Она легко сдала на права, купила и давно водила маленький свой Матиз. С мужем разошлась она довольно рано. Были всего лишь одни отношения после брака, которые вспоминать не хотелось. И вот совсем недавно появился в ее жизни новый ухажёр по имени Леонид. Представительный мужчина, член союза писателей шестидесяти лет. Для того, чтоб жить так, как хотелось, Фаина всю жизнь работала. Была она уже опытным экономистом, на хорошем счету, трудилась на большом предприятии. А в последнее время даже получалось работать удаленно. Были и у нее нелегкие времена, но сейчас, когда дочь и зять довольно нормально существовали сами, в помощи не нуждались, вздохнулось свободнее. И когда наваливалась усталость, Фая подумывала о том, что вот-вот пенсия, и, возможно, можно сбавить ход паровоза – работать поменьше. Иногда звонила она подругам и отправлялась с ними в спа-салон или театр. Вот и сейчас настроилась на встречу сватьи она позитивно. Надо так надо. Она привыкла проблемы решать. Вздохнула, включила робот-пылесос, взялась за тряпку, помыла сантехнику и почистила кухню. Не то, чтоб было все так грязно, но, как известно, уборку стоит только начать, и окажется, что она бесконечна. Три дня уж как-нибудь можно и потерпеть в квартире человека, в общем-то, чужого, совсем незнакомого. Ради дочки, ради внуков. А может будет и интересно пообщаться? Хотя это вряд ли. Общие у них дети и внуки, а вот общие темы для разговоров надо ещё поискать. О чем говорить с женщиной из далёкого села? У них там свои интересы. Впрочем, природа… погода… Ладно, разбираться надо будет по ходу дела… Но все же Фая, привыкшая к основательному подходу к делу каждому, подготовилась заранее экскурсией в Эрмитаж, сертификатом в спа-салон и билетом в театр. На три дня хватит. – Надька, Господи, я лишь на фотках ее и видела – с Федькой и Фросей. Боюсь, что и не узнаю на вокзале-то. Вот удружила мне Дашка! – звонила она подруге утром в день встречи. – Ну-у, телефон-то есть у нее, не потеряетесь. – Ой! По-моему, не слишком она с ним дружит. Дозвониться – проблема. А там вокзал, шум. – Попроси, чтоб сказала она – в чем одета, пока едет. И ты напиши. Решила, в чем поедешь? – Да неловко как-то. В чем одета… В чем одета… Ладно, как-нибудь найдемся. Надо сказать, что близких подруг с юности у Фаи было две: Надя – довольно амбициозная, самодостаточная и не хило обеспеченная состоятельным отцом и мужем, врач по профессии. Она давно работала в частной стоматологической клинике. И Людмила, Люся – подруга по вузу, которую они с Надеждой поддерживали и жалели. Правда, и судачили о ней тоже часто. Жизнь ее била не раз, то пьющим мужем, то разбитным сыном, то непутёвой дочерью, сваливающей на нее детей одного за другим. Люся тянулась к ним, подругам более везучим и успешным. Вместе они собирались не часто, больше трындели по телефону, но все же вылазки на праздники и Дни рождения осуществлялись. Дети и внуки, подруги, новые отношения, работа, стильный здоровый современный образ жизни – это и была жизнь Фаины, женщины к шестидесяти, совсем не ощущающей себя стареющей. Вокзал встретил отсутствием места для парковки, и Фая кружилась, ругаясь про себя не слишком по-женски. Припарковаться пришлось далековато. Она спешила, взглянула на табло – поезд прибыл. Побежала, уворачиваясь от чемоданов и груженных вещами тележек. Когда вошла на перрон, люди из состава уже шли навстречу. Она высматривала женщину примерно своих лет, которую видела лишь на фото. На этих фото обнимала сватья ее внуков, была круглолицая, белокожая, чуть курносая, на голове – белая косынка, повязанная назад, неизменный цветастый фартук. Что там под фартуком – Фая не могла вспомнить, а вот носки и калоши на ногах почему-то запомнила. Как-то шокировали ее тогда эти калоши. Понятно – хозяйство. Но на скамье она сидела с внуками, значит – гуляла, занималась с ними, но почему в калошах? А ведь была Мария на три года моложе ее. Фая всматривалась в толпу, поднимала руку, махала. Она понимала, что также, как она ищет Марию, Мария ищет ее. Не заметить ее было трудно. Она была довольно высокой, со светлым каре, стояла на видном месте. Но, когда народ посхлынул, Фая растерялась – на перроне осталось всего несколько человек, и среди них не было женщины подходящей. Несколько семей с детьми, молодежь студенческая, и пара старух. Пропустила?! Фаина уже смотрела в спину пассажирам прошедшим, искала там свою гостью, даже шагнула в сторону вокзала, чтоб догнать, найти Марию. Как вдруг ее окликнули сзади. – Фая! – одна из вышедших с поезда, из тех, кто показался Фаине старухой, шагнула к ней, поставила сумки на перрон и неоожиданно обняла, – Здравствуйте, Фаечка! – Здравствуйте, – растерянно пробормотала Фаина. И, когда объятия расцепились, внимательно посмотрела в лицо: Мария открыто улыбалась, у нее был поломан передний зуб, гусиные резкие и светлые лапки у глаз, очки в светло-коричнево толстой роговой оправе, а в глазах – невероятная открытая радость от встречи с ней. – А я смотрю – машете. А руки-то заняты. Поставила сумки, тоже давай махать, а Вы и не видите, отвернулися. Сердце Фаины отчего-то заколотилось, зашлось. То ль от речи этой окающей, чужой, то ль от вида сватьи, совсем неожиданного для нее, потому что эта женщина, действительно, была похожа на бабулю. Одета Мария была очень тепло, не по погоде. У Марии до бровей была натянута черная плюшевая шапка с маленьким козырьком, торчали рыжеватые волосы, фиолетовое старушечье длинное пальто-пуховик, а на ногах … А на ногах … Фая помнила – ее мама такую обувь, кажется, звала – бурки. – Кх, кх, – отчего-то напал кашель на Фаину, – Кх, да, я не видела. Давайте, помогу. – Да я сама… – Давайте, давайте. Она подхватила сумку. Чемодана у гостьи не было. Но оказалось, что впереди на тележке для багажа едет ещё одна огромная клетчатая ее сумка. – Ого! – пыталась поднять ее Фая. – Так там же заготовки. А где автобус -то, туда нам? – озабоченно озиралась гостья. – Катите за мной, – обратилась Фая к носильщику, а потом к Марии, – Так и эти сумки поставьте, зачем несёте? Я на машине, припарковаться пришлось далековато. – Донесу-у. Так на автобусе бы доехали. Чего на машине-то? – не понимала Мария. Фая ничего не ответила, носильщик шагал широко, а они – вслед за ним. – Как доехали? – из приличия спросила Фаина. – Так чего не ехать? Не знала куда себя и деть. Отопок какой-то со мной ехал, вот и балакали. – Кто ехал? – Так дед. Старый. Я ему полку свою отдала. У него-то сверху была. – А зачем? – Так ить старый, говорю ж, морока одна туда лезть-то. А я то шустренько – шасть и тама. Багаж в машину помог загрузить носильщик, поинтересовавшись – откуда гостья. Уж больно диалект ему показался удивительным. Увидев Фаину за рулём, Мария притихла. Она глазела по сторонам, Фаина чувствовала – пассажирка старательно сдерживает эмоции. – Как Вам? – вдруг захотелось, чтоб Мария заговорила. – Что ли здесь люди живут? – смотрела она на высотный жилой комплекс. – Да-а. Конечно. А что не так? – ВысОко больно, – выдохнула она с ударением на второй слог. – Привыкли. Я вот тоже на седьмом этаже живу. Но это совсем не высОко, – улыбнулась Фая. – На седьмом? Мы сейчас ехали, я всё думала – работают, наверное, там, на высотине-то этой. А жить-то как? Страшно, наверное. – Не думаю. Человек ко всему привыкает. Фая хотела было сказать про предстоящие планы – про Эрмитаж, про спа-салон и театр, но отчего-то замолчала. Как-то совсем не ассоциировалась эта женщина со спа-салоном. А она ещё, глупая, и девчонок позвала – Надю с Люсей. Мол, посидим, познакомитесь с моей сватьей, покажем ей, как отдыхают леди в городе, хвастнем. А в Эрмитаж пригласила Леонида. Ох! Сейчас Фая приуныла. Нет, наверное, демонстрировать сватью не стоит. Другая она – на них совсем не похожая. И от этого ощущения как-то рассердилась она на сидящую рядом Марию, на зятя и даже на дочь. А сватья с характерным оканьем все рассказывала про деда, с которым довелось ей ехать, пересказывала дивную, как показалось ей, историю его жизни. Вот ведь – свалилось на нее это разговорчивое чудо! Сумку затянули в лифт с трудом. Мария опять притихла. Только в лифте взглянула в высокое зеркало, перевела взгляд со своего отражения на отражение Фаи, заморгала глазами, как будто застеснялась свою сватью вот только сейчас. А Фаина только кивнула своему отражению, взыграло самолюбие, она старше своей гостьи, и пусть гостья видит – как могут и должны выглядеть женщины возраста под шестьдесят. А дома, когда Мария раскрыла рот от зеркальности прихожей, от раздвижных шкафов и нещадного чуть ли не солнечного света по периметру, Фаю вообще понесло. Она важно расхаживала по квартире, будто свысока и немного небрежно разъясняла гостье свой быт. – Это кофемашина. Я по утрам пью кофе на лоджии, там у меня особый релакс. Это тренажёр, спорт, знаете ли, в нашем возрасте просто необходим. А если хотите послушать радио, просто скажите Алисе … В обтянутой футболке, спортивных штанах и привезенных ею домашних тапочках полная Мария ходила за хозяйкой, кивала и восхищалась. – Как же красиво у Вас, Фая! Как красиво! Да-а, дом вести, не головой трясти… И Фаина в эти минуты была невероятно довольна собою и горда. – А это холодильник, он у меня встроенный… Да, я так решила… – Ой! А я ж столько всего привезла-то! Мария ринулась к большому баулу, и стол начал заставляться и закладываться банками, перевязанными бечевками, свертками, пакетами и коробками. Надо сказать, что было всё это достаточно привлекательно. Мед, земляничное и черничное варенье, маринованные огурчики и опята, брусничный джем. А ещё сало, рыба, капуста квашенная… – О Господи! Куда мы столько всего денем? – Сколько? – взглянула на стол Мария, – Та чё тут разе много? Было б чё съесть, так стоит нам присесть. А настоечку будем? Своячная! – она наклонилась, загремела бутылками. – О! Нет-нет! – строго погрозила пальцем Фаина, – Мне завтра с утра поработать нужно. Уж простите, Маша. – Да? Ну тогда в другой раз. Было б чё выпить, а разговоры найдутся. Они убрали продукты в холодильник, вынесли на лоджию – до детей. – Ух! Страх-то какой. А видно как далеко-о. Интересно, село мое не видно? И опять Фаина демонстрировала свое хозяйство. Рабочее место, робот-пылесос, машинку для мытья окон. Хотелось удивить, шокировать. И это получалось. Мария охала, качала головой. Остановилась Фая только тогда, когда начала показывать, как работает душ в ванной, подробно объясняя работу смесителя. Мария смотрела на нее как-то не столь внимательно, чуть улыбаясь, и вдруг сказала: – Да уж как душ-то работает знаю. Чай, и мы моемся. И тут Фая поняла, что с хвастовством слегка переборщила. Ну, да ладно. Из душа Мария вышла во фланелевом цветастом халате с полотенцем на голове. – Фен же есть там, – махнула Фая. – Ааа, не нать… Само высохнет. Так и ужинала Мария с полотенцем на голове. – Не хотите поближе к сыну перебраться? Хоть в пригород, – спрашивала Фаина. Она была уверена, что из той глуши, где живёт Мария, надо бежать. – Так ведь… Сорваться -то можно. Но жить после как? Человек ведь, как то дерево, не всегда поддается пересадке. – Да у вас же, Толик рассказывал, даже отопления нет, газа. Да и пойти некуда. – Нету. Что верно, то верно. Обидно бывает – жуть. Вот в Новый год у нас сельсовет все уличное освещение отрезал. Тё-омка! Страсть. А причина знаете какая – платить энергетикам за уличное освещение нечем. Нету денег у администрации. А по телевизору – Москва в огнях утопает. И всё-то там сверкает, всё горит. А мы ходим, в заборы тычемся… Как не обидно -то? – Вот и говорю, переезжайте. Здесь другая жизнь, и женщины тут другие, – Фаине неловко было сравнивать сейчас ее с собой, вдаваться в детали, но показалось ей, что Мария поняла, о чем она говорит. – Другие… Конечно, другие. Только не представлю никак – вот выйду на улицу, а поздороваться не с кем. Ни я людям не нужна, ни они – мне. – Ну-у… Друзья ж есть. Если нет, то появятся. – Так друзья у меня и тама есть, дома, – улыбалась Мария, – Горестями проверенные, временем закреплённые и ветрами не унесённые. И не надо им ничего доказывать, потому что они – просто друзья. Комнат у Фаины было две. Постелила она Марии в зале. Мария рассматривала корешки книг в стенке, наклонив голову читала названия. А когда вошла Фая, как-то застыдилась, засуетилась, как будто застали ее за неприличным занятием. – Любите книги? – Есть такой грех, – вздохнула Мария. – Почему же грех? – Так ить… Времени-то сколько на них нужно. А дел сколько! Вот и у Вас, наверное … Вы уж простите, что столько времени у Вас отняла. Связь эта… У нас только на втором конце села ловит, там гора. Вот и хожу туда звонить. Так уж вышло… Она сидела на диване, на белой простыни в цветастом халате, торчащей из под халата трикотажной рубашке, которую она почему-то называла станушкой, усталая и простоволосая. Она совсем не гармонировала с этой современной комнатой, как предмет – не вписывающийся в интерьер. И этот ее внешний вид очень мешал Фае. Казалось, что гостья ее стара, что все, что понятно и интересно ей, Мария никогда не поймет, что они совершенно из разных миров. И как теперь быть? Как провести эти дни вдвоем с этой женщиной? Как вытерпеть? – Даш, все хорошо. Встретила, вроде, спит она уже. Только… – Чего, мам? Что-то не так? – Да понимаешь… Я экскурсию в Эрмитаж заказала, спа… – Эрмитаж – это хорошо. А спа, мам… Это не для нее, наверное. Зачем? – Даш, я вот думаю. В Эрмитаж ехать, а она в бурках. – В чем? – Ну, это обувь такая. – Ну и что? Какая разница? Ты ж знала, что она не гламурная особа, что она из деревни, вообще-то. – Знала, но как-то… – Мам, тебе стыдно с ней куда-то ходить? Так и скажи. Не ходи тогда. Посидит и дома. А мы уже сами устроим ей и экскурсии, и … – Да нет-нет! Ты неправильно меня поняла, Даш, – Фаине вдруг стало стыдно перед дочерью, – Мы завтра же поедем в Эрмитаж. Завтра же! Разговор закончили. Ох… Накрутила она себя что-то. Опять заныло сердце. Как же не хотелось представлять завтра Марию Лёне, как свою родственницу – сватью. Как же не хотелось! Было стыдно. Что скрывать? От себя не скроешь. Он ведь такой интеллигентный мужчина! И Надя с Люсей теперь знают о ней и непременно захотят познакомиться. Фаина проворочалась полночи. Крутила варианты, искала выход ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) ⬇