В Париже 1917 года, где воздух тогда пах порохом и абсентом, одна американка лепила лица.

Не маски для балов, не бюсты для музеев, а новые лица для тех, кто потерял свои в окопах.
Её звали Анна Коулман Лэдд, и она не просто лепила, она возвращала людям возможность смотреть в зеркало, да и просто смотреть в лица, не прячась в тени.
Анна родилась в Пенсильвании, училась в Риме и Париже, писала портреты, лепила бюсты, жила в Бостоне, была замужем за врачом, носила шляпки с вуалью и верила в силу искусства.
Всё шло по гораздо более радужному плану до тех пор, пока не началась Первая мировая война.
Тогда прежнему пришёл конец, а началась непростая работа
Вдохновлённая профессором Фрэнсисом Дервентом Вудом, тем самым, что открыл в Лондоне «Магазин оловянных носов», Анна открыла в Париже Studio for Portrait Masks. Название звучало, почти как салон красоты, но на деле это был цех по реставрации человеческого достоинства.
Солдаты приходили туда не за искусством, а за шансом снова стать прежними (ну почти.. хотя бы внешне) людьми. Их лица были разбиты.. французы называли их gueules cassées, «сломанные морды».
Люди с изуродованными лицами считались самыми большими жертвами войны, многие из них добровольно уходили из жизни.
В парках для них ставили скамейки особого, яркого цвета, чтобы прохожие знали: мол, не пугайтесь, это не монстр, а герой.. иначе некоторые просто падали в обморок.
Анна встречала их с гипсом и пластилином, делала слепок, изучала старые фотографии, лепила скулы, носы, подбородки, потом гальванизированная медь, эмаль в цвет кожи и роспись.
Иногда роспись прямо на лице пациента, брови и усы из настоящих волос. Маска крепилась на очки или на верёвочки, и через неё можно было даже курить, иногда даже улыбаться, если постараться.
Но маски были не вечны, они не старели вместе с лицом: не морщились, не краснели, не смеялись, они были, как портреты в музее: точные, но мёртвые.
И всё же это было гораздо лучше, чем пустота.
Маски делались из меди, а не из олова, вопреки названию лондонской мастерской, ведь медь легче и пластичнее. Эмаль подбиралась вручную, с добавлением пигментов, чтобы попасть в тон кожи.
Не медицина, но что-то вроде макияжа на грани алхимии.
Пациенты могли есть и пить, не снимая маску, это было важно: в кафе они могли сидеть, как все, а посиделки в кафе и барах тогда были популярны.
Анна не брала денег - всё финансировалось Красным Крестом, называла это «работой жизни».
Ее награды: Орден Почётного легиона (Франция) и Орден Святого Саввы (Сербия).
Но главное - многочисленные письма от солдат, которые снова могли выйти на улицу.
Анна умерла в 1939 году, за несколько месяцев до начала новой войны. Её студия закрылась, маски рассыпались, как старые воспоминания, но память об этой женщине, конечно же, осталась.
В музее Смитсоновского института до сих пор хранятся её работы не как артефакты войны, а как портреты мужества.