Нина Коломиец

Эхо чужого праздника: Почему муж прятал ключи от старой дачи? Марина всегда считала свою жизнь образцовой. У неё был Вадим — надежный, немногословный муж, за которым она чувствовала себя как за каменной стеной. У неё был сын Тёмка — гордость школы и будущий архитектор. И, конечно, у неё был дом, где пахло пирогами с корицей и дорогой полировкой. Единственное, что иногда царапало идеальную картинку — это странные «командировки» Вадима. Раз в три месяца он уезжал в соседнюю область якобы на осмотр объектов, отключал телефон на несколько часов и возвращался каким-то... выветренным. Словно из него выкачивали все эмоции. Марина считала, что муж ездил на дачу, где когда-то жили его родители. — Вадик, ну зачем тебе эта старая развалюха в Зареченске? Продай её, — в очередной раз предложила Марина, когда муж собирал сумку. — Мы могли бы на эти деньги обновить твой внедорожник. Вадим замер, затягивая ремень сумки. Его спина напряглась. — Это память о родителях, Марин. Я же говорил. Пусть стоит.

Загудел телефон на тумбочке. Анна, уже одетая в своё новое платье, замерла с серьгой в руке. Взгляд её встретился с Максимовым в зеркале. Он только что затянул узел галстука. – Это она, – тихо сказала Анна, не глядя на экран. Максим вздохнул, стянул галстук и потянулся к аппарату. – Алло, мам? Да, я слушаю… Что? Опять кружится? Вчера же вроде лучше было… Нет, нет, я понимаю. Сейчас. Сейчас приеду. Анна медленно положила серьгу обратно в шкатулку. Новое платье вдруг показалось ей смешным, неуместным. Билеты в театр лежали на комоде, два маленьких прямоугольника с золотым тиснением. Она их три недели вылавливала на сайте, обновляла страницу по ночам, когда открывались продажи. «Евгений Онегин», премьера. Максим так хотел посмотреть. – Макс, – начала было она. – Ань, ну ты же понимаешь, – он уже снимал пиджак, вешал обратно в шкаф. – Она одна. У неё давление скачет. Я быстро, просто проверю, может, скорую вызвать надо. Она понимала. Конечно, понимала. Лидия Петровна действительно была одн

-Не ходи туда, Вера! – плакала Женя. – Прошу тебя, не ходи! За окном горели яркие звёзды, но луны в ту ночь на небе не было. Уж неизвестно, кто сказал Вере, что нужно это делать в новолуние, но она была уверена, что только в эту ночь, и никогда больше. -Вот влюбишься, поймёшь! – шипела Вера. – Сиди тихо и не вздумай сдать меня родителям! Я тебя никогда не прощу, поняла? Женя обожала старшую сестру, и ради неё была готова на всё. Только вот идти к старухе на пасеку… Ни за что! В деревне говорили, что пасеку охраняют собаки, похожие на волков, и всех пропавших в округе людей в последний раз видели недалеко от пасеки. Ходить туда мог только дядя Семён, и то в определённый четверг месяца. Он забирал мёд и привозил старухе то, что она заказывала. -Ведьма она, – говорил он. – Вот те крест, мне придумывать не надо! Там у неё домовые за печью шуршат, а за ульями чисто леший ухаживает. В деревне говорили, что, если украсть из улья свежий мёд, им можно, кого хочешь приворожить. Женя не особо в

Лешка, понуро плетущийся с автобуса из города, чувствовал, что он просто хуже всех на этом свете. Совершенно бесполезный. Родители на него такие надежды возлагали! А он… Его клетчатая рубашка, совсем не подходящая для такой жары, собрала всю пыль с дороги. Леша шел и думал о грустном. Не поступил. Провалил вступительные. Во дворе его родного дома, в тени раскидистой яблони, Нина, мама, склонившись, тщательно перебирала свежую, только что собранную клубнику, готовясь сварить из нее варенье. И как она еще может что-то делать, когда тут даже дышать трудно… Папа, сгорбившись, возился с покосившейся скрипучей лавкой, пытаясь вернуть ей первозданный вид, что невозможно. Заметив возвращающегося сына, они одновременно замерли, отложив свои занятия, и, конечно, заулыбались: - Как там, сынок? Прошел? Получилось? Да мы в тебе и не сомневались! - спросила мама (и сама же ответила на свой вопрос), вытирая испачканные руки о фартук. Леша, не в силах произнести ни слова, лишь обреченно покачал голово

— Игорь, ты посмотри на этот позор! Ты серьезно думал, что я, твоя мать, полечу в этой консервной банке? — голос Тамары Павловны звучал не вопросительно, а утвердительно-брезгливо, словно она обнаружила в своем утреннем кофе таракана. Игорь тяжело привалился плечом к дверному косяку. Он еще даже не успел разуться. Тяжелые рабочие ботинки, покрытые белым слоем цементной пыли, казались свинцовыми. Куртка, пропитанная запахом бензина, дешевого растворимого кофе и бесконечной усталости, тянула к земле. Двенадцать часов на объекте, где заказчик вынимал душу за каждый миллиметр плитки, потом полтора часа в глухой пробке, и вот он наконец дома. В своей «тихой гавани». — Привет, мам. Привет, Настюш, — выдохнул он, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Я тоже рад всех видеть. Что случилось? — Не паясничай, тебе не идет, — Тамара Павловна даже не повернула головы в его сторону. Она сидела на бежевом диване в гостиной, по-царски поджав под себя ноги. На ней был шелковый халат цвета «пыльной

— Вы хорошо подумали , Мария Ивановна? — голос водителя автобуса, старого, дребезжащего «ПАЗика», прозвучал глухо, словно из бочки. Он смотрел на неё через зеркало заднего вида, и в его взгляде читалась смесь жалости и недоумения. Пожав плечами, он решил не донимать странную пассажирку. — Лестница там, говорят, совсем крутая, ступени скрипят, того и гляди ногу сломишь. А крыша? Если потечёт, вы там как в подводной лодке будете, только без перископа. Автобус и тот — раз в неделю ходит, да и то, если распутицы нет. А сейчас осень на носу, развезёт дороги так, что трактором не вытянешь. Мария Ивановна стояла на обочине, сжимая ручку старого, ещё советского чемодана. Ветер теребил край её плаща, пытаясь забраться под одежду. — Я не барыня, Лёша. И дождя я не боюсь, — ответила она спокойно, поправляя выбившуюся седую прядь под плотным шерстяным платком. Лёшка, местный почтальон, который по совместительству подрабатывал извозом на своём старом велосипеде с приваренной корзиной, притормозил