Айгуль Мазитова

Весь Брянск знал её как «сумасшедшую Ольгу». Это прозвище прилипло к ней, как мокрый снег к пальто, но ей было всё равно. Каждый день, ровно в пять вечера, она приходила на городской вокзал. Вставала на краю платформы, куталась в шарф и всматривалась в прибывающие поезда. Пассажиры проходили мимо, толкаясь чемоданами. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то крутил пальцем у виска, кто-то просто отводил глаза, боясь заразиться чужим горем. Историю Ольги знали многие. Её муж, Алексей, официально погиб восемь месяцев назад. Пришла бумага. Страшная, казенная, с печатью. Но Ольга её не приняла. Не поверила. Не надела черный платок. — Он обещал вернуться поездом, — твердила она всем, кто пытался её вразумить. — Мы договорились. Я буду ждать. И она ждала. Четвёртого ноября вечер был особенно промозглым. Ветер пробирал до костей, срывая с деревьев последние листья. Пришёл очередной состав из столицы. Двери с шипением открылись. Людская река хлынула на перрон. Ольга стояла, как изваяние, сканируя вз

Тайга встречала его не просто неласково — она встречала его как врага, затаившегося до поры. Низкое, налитое свинцовой тяжестью небо, казалось, решило расплющить макушки вековых кедров, прижать их к земле, смирить их гордость. Воздух был не просто влажным — он был плотным, как кисель, настоянным на запахе гниющих болот, мокрой хвои и предчувствии скорой зимы. Казалось, его можно было резать ножом и складывать кусками. Огромный, черный, как антрацит, японский внедорожник Максима — чудо инженерной мысли, стоящее как несколько домов в этой глуши, — с натужным, утробным ревом перемалывал грязь. Шины с глубоким протектором, созданные для покорения бездорожья, вязли в жирной таежной глине. Машина, облепленная бурой жижей по самую крышу, казалась здесь инородным телом, космическим кораблем, рухнувшим в болото. Внутри салона царил другой мир. Здесь пахло дорогой, качественно выделанной кожей, едва уловимым ароматом мужского парфюма с нотками сандала и химическим «Морским бризом» от ароматиза

Я нашёл этот подвал случайно. Зима выдалась суровая, спать на улице становилось опасно. Несколько бездомных уже замёрзли насмерть. Я бродил по переулкам, искал хоть какое-то тёплое место, когда заметил приоткрытый люк за кафе. Спустился по ржавой лестнице и попал в большое помещение с трубами отопления. Тепло, сухо, тихо. Кафе наверху работало допоздна. Я слышал топот ног, звон посуды, приглушённые голоса. Запахи еды доводили до безумия. Я не ел нормально уже третий день, перебивался тем, что находил в мусорных баках. Первую неделю я просто прятался там по ночам, а днём уходил. Но однажды, когда я поднимался из подвала рано утром, увидел, как повар выносит мусорное ведро. Он был молодой, лет тридцати, с добрым лицом. — Ты кто? — спросил он, но без агрессии. — Никто. Просто грелся тут ночью. Уже ухожу. Повар посмотрел на меня внимательно: — Голодный? Я молчал. Он вернулся в кафе и через минуту протянул мне свёрток: — Тут супа немного осталось с вечера и хлеб. Только быстро ешь и уходи

Помните, братья и сестры, этот рассказ — я его часто вспоминаю на праздник святителя Николая — об одном воре, который перед тем, как идти на дело, ставил свечку Николаю Чудотворцу, чтобы он помогал ему? До поры до времени этому вору с рук всё сходило, но однажды его почти словили. И погоня погналась за ним. Бежал этот вор, уже и бросив награбленное... Но погоня его настигала. И вот вор вскочил в лес, думая там скрыться, но лес оказался узкой полосой — он быстро оказался на краю широкого поля, где нельзя уже никак укрыться. А погоня настигала… И вот в этом лесу лежал труп лошади, уже раздутый, смрадный, у которого собаки уже выели внутренности. Боясь побоев, а то и смерти, вор спрятался в нутре этой уже смердевшей лошади. Жить-то хочется! Погоня догнала. Посмотрели везде и не смогли его найти — никто же не мог догадаться, что человек может скрыться в таком пристанище! И погоня ушла. Вылез этот человек весь в смраде, в невыносимом просто зловонии… И вдруг он увидел перед собой стоящего

— Ну здравствуй, дочь Лешего... Голос старика прозвучал так тихо и сухо, словно это не человек говорил, а ветер ворошил прошлогоднюю листву у корней старого дуба. Звук, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. — Долго же ты ехала. — Двадцать лет, дядя Тогон. Целых двадцать лет, — ответила Галина, не оборачиваясь. Она стояла у капота остывающего внедорожника и смотрела на темную, почти черную стену леса, подступающую к самому забору. Ели здесь были такими высокими, что их верхушки, казалось, царапали низкое свинцовое небо. Этот лес не был похож на парки или пригородные посадки. Это была глухая, первобытная тайга — живой, дышащий организм, который смотрел на нее тысячами невидимых глаз. — Тайга умеет ждать, — старик подошел неслышно. Галина вздрогнула. Она забыла эту черту местных — двигаться беззвучно, не ломая веток, не шурша травой. Тогон опирался на посох из отполированного ветрами и временем можжевельника. Дерево в его руках потемнело и стало твердым, как кость. — Она в