Прасковья качала пустую люльку и пела колыбельную. Соседки за окном шептались, сошла с ума бедная, третий месяц пустую зыбку качает, с воздухом разговаривает. А Прасковья не слышала их. Она видела то, чего не видели другие, в люльке лежал младенец. Полупрозрачный, как утренний туман, но такой родной, такой желанный. Пятый ребёнок, который не смог родиться. Как и четверо до него. — Спи, мой маленький, спи, — шептала она, и слёзы капали на выцветшее одеяльце. — Мама с тобой, мама никуда не уйдет. Дверь скрипнула. Вошёл Фёдор, муж, постаревший за эти годы на двадцать лет. В руках он держал узелок.