Егоров Николай

— Петр Ильич, ты бы хоть занавески открыл, — голос соседки, бабы Маши, звучал приглушенно, пробиваясь сквозь вату оконных рам, проклеенных на зиму бумагой. — Третий день хожу мимо — как склеп у тебя. Живой ли? Петр, сидевший на крыльце и точивший старый охотничий нож о брусок, даже не поднял головы. Вжик-вжик. Мерный, успокаивающий звук. — Живой, Мария, живой. Чего мне сделается? — буркнул он наконец, сдувая металлическую пыль с лезвия. — А занавески… К чему? Солнце нынче скупое, а на грязь смотреть тошно. — Ох, бирюк, — вздохнула соседка, переминаясь с ноги на ногу у калитки. — Одичал ты, Петя. Анна твоя, царствие ей небесное, такого бы не стерпела. Она свет любила. При упоминании жены рука Петра дрогнула. Нож соскользнул, оставляя тонкую царапину на большом пальце. Выступила капля крови — густая, темная, как переспелая брусника. — Иди, Маша, иди, — тихо, но твердо сказал он. — У тебя козы не доены. А у меня… дела. — Какие дела у покойника в отпуске? — проворчала она, уходя, но Петр

— Петр Ильич, ты бы хоть занавески открыл, — голос соседки, бабы Маши, звучал приглушенно, пробиваясь сквозь вату оконных рам, проклеенных на зиму бумагой. — Третий день хожу мимо — как склеп у тебя. Живой ли? Петр, сидевший на крыльце и точивший старый охотничий нож о брусок, даже не поднял головы. Вжик-вжик. Мерный, успокаивающий звук. — Живой, Мария, живой. Чего мне сделается? — буркнул он наконец, сдувая металлическую пыль с лезвия. — А занавески… К чему? Солнце нынче скупое, а на грязь смотреть тошно. — Ох, бирюк, — вздохнула соседка, переминаясь с ноги на ногу у калитки. — Одичал ты, Петя. Анна твоя, царствие ей небесное, такого бы не стерпела. Она свет любила. При упоминании жены рука Петра дрогнула. Нож соскользнул, оставляя тонкую царапину на большом пальце. Выступила капля крови — густая, темная, как переспелая брусника. — Иди, Маша, иди, — тихо, но твердо сказал он. — У тебя козы не доены. А у меня… дела. — Какие дела у покойника в отпуске? — проворчала она, уходя, но Петр

— Петр Ильич, ты бы хоть занавески открыл, — голос соседки, бабы Маши, звучал приглушенно, пробиваясь сквозь вату оконных рам, проклеенных на зиму бумагой. — Третий день хожу мимо — как склеп у тебя. Живой ли? Петр, сидевший на крыльце и точивший старый охотничий нож о брусок, даже не поднял головы. Вжик-вжик. Мерный, успокаивающий звук. — Живой, Мария, живой. Чего мне сделается? — буркнул он наконец, сдувая металлическую пыль с лезвия. — А занавески… К чему? Солнце нынче скупое, а на грязь смотреть тошно. — Ох, бирюк, — вздохнула соседка, переминаясь с ноги на ногу у калитки. — Одичал ты, Петя. Анна твоя, царствие ей небесное, такого бы не стерпела. Она свет любила. При упоминании жены рука Петра дрогнула. Нож соскользнул, оставляя тонкую царапину на большом пальце. Выступила капля крови — густая, темная, как переспелая брусника. — Иди, Маша, иди, — тихо, но твердо сказал он. — У тебя козы не доены. А у меня… дела. — Какие дела у покойника в отпуске? — проворчала она, уходя, но Петр