Татьяна Горшкова

Лиэль было чуть больше года, когда они с родителями попали в серьёзную аварию: мама малышки погибла, а она сама получила черепно-мозговую травму. Сейчас девочке пять лет, пока она не говорит и не ходит. Папа делает всё, чтобы помочь дочке восстановиться. Мы собираем деньги на реабилитацию для Лиэль. Пусть она станет сильнее, уверенно встанет на ноги и начнёт говорить. Алёна и Никита так мечтали о будущем: вот они переезжают из съёмной квартиры в своё жильё, вот у них рождается второй ребёнок — братик или сестричка для их маленькой дочки Лиэль. Они были женаты всего три года, и, казалось, впереди столько всего прекрасного. Увы, все мечты разрушились в буквальном смысле слова в один миг. Той весной снег не сходил очень долго. Алёна, Никита и Лиэль возвращались домой на машине. На трассе уже был асфальт, но на нём то и дело попадались снежные островки, их наметал ветер с прилегающих к трассе полей. Никита внимательно следил за дорогой и аккуратно проезжал один островок за другим. И вдруг

— Ты головой своей думала, Марин? Или у тебя там вместо мозгов плацента осталась? — Сергей не кричал, он шипел, и этот змеиный свист был страшнее любого крика. Он стоял посреди палаты, брезгливо оглядывая три пластиковых кювеза, в которых сопели его дети. Я сидела на краю койки, всё ещё слабая после кесарева, и не верила своим ушам. В груди всё пекло, шов тянуло, но боль физическая меркла перед тем, что нёс мой законный муж. — Сереж, это же дети... Наши дети. Тройня. Врачи сами в шоке были, на первом УЗИ одного видели, потом двое прятались... Это же чудо, — попыталась я улыбнуться, хотя губы дрожали. — Чудо? — он нервно хохотнул, поправляя воротник рубашки. — Это катастрофа, Марина. Это финансовая яма. Мы о чем договаривались? О чем мы, черт возьми, договаривались на берегу? Один ребенок. Один! Мы расписали бюджет, мы прикинули расходы. Япотеку платим, машину в кредит взяли. Куда я, по-твоему, этих двоих лишних дену? Обратно запихну? Слово «лишних» повисло в воздухе, тяжелое, как

Так они и жили — бабушка Агафья и её Верный. Два одиночества под одной крышей, связанные молчаливым договором. Зима в тот год была долгой и снежной, словно сама природа проверяла их союз на прочность. Верный, или Волч, как теперь его мысленно называла Агафья, всё чаще уходил. Не на день, а на двое, на трое суток. Возвращался всегда под утро, тихо скользя тенью через двор, весь в инее, с запахом хвои, снега и далёких, незнакомых мест. Он был худым, но сильным, и в его жёлтых глазах после таких отлучек горел новый, дикий огонь. Агафья не спрашивала. Она знала — он ходит к своим. Слушает ветер. Ищет ответ на вопрос, которого не может задать. Она готовилась к тому, что однажды он не вернётся. Каждый его уход она провожала как последний, стоя у окна и глядя, как его серая спина растворяется в белой пелене леса. Но он возвращался. И каждый раз, переступив порог, первым делом подходил к ней, тыкался холодным носом в ладонь и глубоко, преданно смотрел в глаза. Это был отчёт. «Я здесь. Я по

- Вера, где ты есть?! Неси огурцы! Долго тебя еще ждать?! Муж явно уже потерял терпение, раз уж повысил голос, но Вера была занята. Она старательно красила левый глаз, иногда переставая возить щеточкой новой, жутко дорогой туши, по ресницам, и любуясь полученным результатом. Правый глаз Веры, который в результате манипуляций с тушью, новой подводкой и тенями, про которые Верина подружка Галка сказала, что такими только на светский раут краситься можно, стал раза в два больше, чем ему было положено от природы, и теперь даже немного пугал. Но останавливаться на достигнутом Вера, конечно, не собиралась. На огурцы, отмокающие в ванной, смотреть ей было просто некогда. А все потому, что не далее, чем неделю назад, Верин муж, тот самый Виталик, который колдовал сейчас на кухне, закрывая банки с огурцами на зиму, объявил ни с того ни с сего жене свою волю: - Хочу, чтобы ты у меня стала настоящей женщиной! И выдал Вере свою карточку с накопленной за год заначкой. Сказать, что Вера обалдела – н