Юлия Ростовская

Савелий Павлович стоял у окна и смотрел, как сумерки окутывали Москву. За стеклом медленно падал снег, превращая двор в черно-белую гравюру. В прошлом году он встретил Новый год один, с набором лекарств вместо шампанского и под тиканье будильника вместо боя курантов. Тогда он думал, что это его последний праздник. Но он ошибся. Вернее, не ошибся, а принял решение. В прошлом году он почти не вставал с кровати. Думал, что не оклемается. А сейчас — да, скрипят суставы, да, сердце пошаливает, но он жив. Может передвигаться. И это чудо он приписывал не столько лекарствам, сколько решению, принятому год назад. В тот прошлый Новый год, когда часы пробили двенадцать, он вдруг осознал: за семьдесят пять лет жизни он ни разу не сделал ничего спонтанного, безумного, незапланированного. Всё было по расписанию: школа, институт, работа в проектном институте, пенсия. Даже болезнь протекала по прогнозам врачей. И тогда, под тиканье будильника, он шепнул: «Если сделаю всё иначе, то доживу до следую

Метель разгулялась не на шутку. Снег валил стеной, заметая тропинки и превращая деревню Сосновку в сугроб с торчащими трубами. Бабка Марья сидела у окна и щурилась в белую муть. Где-то там, за этой круговертью, была федеральная трасса. По ней должны были приехать сын Колька с невесткой и внуками. Обещали к вечеру, аккурат к Новому году. На столе стояли тазик с оливье, холодец в трёх мисках, селёдка под шубой и пироги — с капустой, с мясом, с яблоками. Бабка готовила три дня. Ноги гудели, спина ныла, но душа радовалась. — Внучата мои, кровиночки, — бормотала она, подкладывая дрова в печь. — Машенька уже в третий класс пошла, Петька в институт поступил. Год не виделись, ироды, совсем бабку забыли... За окном что-то стукнуло. Бабка вздрогнула. Прислушалась. Ветер. Ставня, наверное. Стукнуло снова. В дверь. — Кого там нелёгкая принесла? Она накинула пуховый платок, прошаркала в сени. Открыла дверь. На пороге стояла фигура в чёрном балахоне. Высокая, костлявая, с косой в руке. Из-под капюш