Валентина Шелайкина

В полумраке деревенского храма, согнутый не столько годами, сколько навалившейся бедой, застыл Макар Иванович. В дрожащих пальцах старика оплывали две свечи. Он беззвучно шевелил губами, и слезы, не встречая преград, чертили дорожки на его лице. — Макар Иванович, — осторожно тронул его за плечо церковный служка, Степан. — Примите мои соболезнования. Тяжкий крест... Степан на секунду замялся, глядя на огоньки в руках старика, и не удержался: — Простите, а почему две? Вроде бы одну душу поминаем. — Первая — Катеньке, внучке моей, — голос деда шелестел едва слышно, как сухая листва. — А вторая — мне. Степан опешил, округлив глаза: — Да что вы такое говорите? Вы же живой, слава Богу! — Живой. Пока еще, — глухо отрезал старик. — Но это дело поправимое, в любой час может случиться. Бывай, Степа. Макар с трудом развернулся и побрел к выходу. Сил не было, опускались руки. Завтра нужно предать внучку земле, а дальше — пустота. В свои семьдесят пять он остался на пепелище: жена, верная Софья,

Миллионер похоронил жену. Возвращался с кладбища. У ворот сидела старуха. Он дал ей денег. Она взяла, посмотрела на него и тихо спросила: «А дочке своей что скажешь?» Он замер. У него не было дочери.. Он ехал обратно в чёрном «Майбахе» с тонированными стёклами и закрытой перегородкой. Водитель молчал — уже третий год молчал в его присутствии, научился. За окном мелькали одинаковые сосны, мокрые от недавнего дождя, и серое небо, которое будто тоже решило не смотреть на него слишком долго. У старых кованых ворот кладбища стояла старуха. Очень старая. Сгорбленная так, что казалась частью каменного столба. Платок промок, но она не замечала. Просто смотрела на дорогу, как будто кого-то ждала сто лет. Он велел остановиться. Опустил стекло. Достал из внутреннего кармана пиджака несколько купюр — даже не посмотрел, сколько. Протянул. Старуха взяла деньги двумя пальцами, очень аккуратно, словно это была хрупкая бабочка. Потом подняла глаза — мутные, но странно ясные. — Спасибо, сынок, —