нина симусьо/заблуда/

Тайга на удивление равнодушна к человеческой тоске. Ей нет дела до разбитых судеб, потерянных карьер или тихой, разъедающей душу боли. Она живет по своим, древним законам, где единственной валютой является выживание, а единственным судьей — мороз. Снег падал не так, как в городе — не суетливыми, грязными хлопьями, тающими на асфальте. Здесь, в трехстах километрах от цивилизации, снег падал тяжело, властно и плотно. Он укрывал крыши покосившихся домов в поселке толстыми, безупречно белыми шапками, похожими на гигантские пласты взбитых сливок, мгновенно застывших под ледяным дыханием севера. Каждая снежинка казалась не невесомым кристаллом, а крошечным свинцовым грузиком, который добавлял веса к той плите, что давила на плечи Дмитрия последние полгода. Он стоял у окна, прислонившись лбом к ледяному стеклу. От дыхания на поверхности расплывалось мутное пятно, сквозь которое искажался мир снаружи: бесконечная, черная стена елей, подпирающих низкое, свинцово-серое небо. Лес стоял неподвижн

— Пятый, я База. Пятый, ответь! Игнат, черт бы тебя побрал, ты слышишь меня? — Рация хрипела, пробиваясь сквозь статические помехи, голос начальника опергруппы Сомова звучал тревожно и раздраженно. Игнат Ильич неспешно допил густой, почти черный чай из жестяной кружки, вытер усы тыльной стороной ладони и только потом нажал тангенту старой стационарной радиостанции. — Слышу тебя, База. Чего шумишь, Николай? У меня тут тишина, благодать. Кедровки и те молчат. — Какая к лешему благодать?! — взорвался динамик. — Ты сводку видел? На нас циклон идет, да такой, какого лет десять не было. МЧС штормовое предупреждение передало. Температура упадет до минус сорока пяти, ветер шквалистый. Сиди в зимовье, нос не высовывай! Слышишь, Ильич? Дрова есть? — Дров на две зимы хватит, — усмехнулся старик, глядя в окно, где мороз уже рисовал причудливые папоротники на стекле. — Не кипятись. Я только до Змеиного ручья сбегаю, ловушки проверю. Там аккумуляторы, поди, совсем сдохли. Жалко кадры терять. Лютый

— Вы хорошо подумали , Мария Ивановна? — голос водителя автобуса, старого, дребезжащего «ПАЗика», прозвучал глухо, словно из бочки. Он смотрел на неё через зеркало заднего вида, и в его взгляде читалась смесь жалости и недоумения. Пожав плечами, он решил не донимать странную пассажирку. — Лестница там, говорят, совсем крутая, ступени скрипят, того и гляди ногу сломишь. А крыша? Если потечёт, вы там как в подводной лодке будете, только без перископа. Автобус и тот — раз в неделю ходит, да и то, если распутицы нет. А сейчас осень на носу, развезёт дороги так, что трактором не вытянешь. Мария Ивановна стояла на обочине, сжимая ручку старого, ещё советского чемодана. Ветер теребил край её плаща, пытаясь забраться под одежду. — Я не барыня, Лёша. И дождя я не боюсь, — ответила она спокойно, поправляя выбившуюся седую прядь под плотным шерстяным платком. Лёшка, местный почтальон, который по совместительству подрабатывал извозом на своём старом велосипеде с приваренной корзиной, притормозил