МИЛА БРУК

Тайга- это живой, дышащий организм, древний и мудрый, требующий к себе не просто уважения, а священного трепета, безграничного терпения и абсолютной, звенящей тишины. Захар Петрович знал это лучше, чем кто-либо другой на сотни верст вокруг. Семьдесят лет жизни легли на его плечи не тяжелым грузом, а бесценным опытом. Добрая половина этих лет прошла в бесконечных геологических экспедициях: от знойных степей Казахстана до промерзших насквозь плато Путорана. Годы странствий научили его читать лес, как открытую книгу, написанную языком мхов, следов и ветров. Его руки, широкие, словно лопаты, и огрубевшие от работы с киркой и топором, с въевшейся в поры вековой смолой и землей, помнили каждый камень в округе. Глаза, когда-то васильковые, а теперь выцветшие от яркого горного солнца и бесконечных снегов до цвета прозрачного льда, по-прежнему видели то, что было скрыто от взгляда обычного человека: сломанную веточку на высоте человеческого роста, примятую траву в низине, тень, скользнувшую

Ветер выл так, будто сама гора пыталась вытолкнуть из себя всё живое. Минус сорок – это не холод, это приговор для всякого, кто окажется снаружи без укрытия. Буран шёл третьи сутки, и мир за стенами зимовья превратился в сплошную белую муть. Я подбросил поленья в печь и вернулся к окну. За изморозью на стекле не различалось ничего – ни хребта вдали, ни елей у края поляны. Только снег, снег и темнота. Семьдесят лет. Восемь зим в одиночестве. Я давно перестал считать это наказанием – скорее, сознательным выбором. После Айсулу впускать кого-то в дом означало впускать новую боль. Моя Айсулу, – болезнь съедала её изнутри, а я ничего не мог сделать. Только держать за руку. Только смотреть, как гаснет свет в её глазах. После таких проводов человек или ломается, или закрывается. Я закрылся. Проще не привязываться. Проще держать дверь запертой. Звук у входа я сперва принял за треск наста под весом снега, съезжающего с крыши. Потом он повторился – глухой, настойчивый, низкий. Не стук. Что-то скр

— Слышишь, Туман? — старик замер, подняв палец в грубой вязаной рукавице. — Хиус потянул. Недобрый ветер, стылый. Пес, крупная западно-сибирская лайка с умными янтарными глазами, тихо тявкнул и повел ухом в сторону перевала. — Вот и я говорю, — кивнул старик, стряхивая снег с плеч. — Быть большой снежной беде. Тайга затаилась, видишь? Зверь ушел в низины. А мы с тобой, брат, здесь. Хозяевами. Захар Ильич поправил лямку поняги, крякнул, распрямляя спину, и посмотрел на верхушки кедров, которые уже начали раскачиваться под напором ледяного дыхания севера. Тайга в этих краях не просто росла — она царила, подавляя своим величием любую суету. Она ложилась на землю тяжелыми, бархатными складками, укрывая мохнатым, колючим ельником подножие Синего хребта, словно бесконечной звериной шкурой. Это был отдельный мир, государство в государстве, где время текло иначе — густо и медленно, как янтарная смола по нагретому солнцем стволу вековой сосны. Здесь не было часов и календарей, были лишь циклы