Владимир Каневский

Когда надзирательница Громова стояла у моей камеры и рассказывала напарнице, как они вчетвером избавились от заключенной Мельниковой и списали всё на несчастный случай, я успела сделать только одно — запомнить все имена и даты, которые прозвучали вслух. Они думали, что я немая от рождения. Пять лет я хранила молчание. Пять лет они обсуждали при мне свои темные дела, подделку документов и незаконные схемы. Они не стеснялись меня, ведь «немая» не может дать показания, не может донести, не может предать. Я была для них просто тенью, частью интерьера. Они не знали, что каждую ночь, укрывшись одеялом с головой, я записывала каждое услышанное слово в школьную тетрадь. Они не знали, что через сто двадцать дней, на решающем заседании комиссии, я заговорю впервые за пять лет. И что эта тетрадь с девяноста тремя страницами их тайн уже находится у моего адвоката и ждёт своего часа. Всё началось с того дня, когда я очнулась в палате лазарета. Первое, что я почувствовала — это тяжелая, глухая тиши

Когда хозяин дома открыл мне дверь и равнодушно окинул взглядом, не узнав в седой сгорбленной женщине свою жену, я поняла, что пятнадцать лет лагерей действительно стерли меня с лица земли. Андрей нанял меня домработницей в тот самый особняк, который мы когда-то строили вместе, мечтая о счастливой старости. Я молча кивнула, когда он объяснял обязанности, и не дрогнула, когда его новая жена Алина небрежно бросила мне грязную посуду, даже не взглянув в мою сторону. Но когда я увидела синяки на руках своего четырнадцатилетнего сына Дениса, когда услышала, как он шёпотом называет мачеху монстром, я поняла: пора вспомнить всё, чему меня научили за решёткой. Через сто двадцать дней эта женщина сбежит из моего дома сама, умоляя никогда не возвращаться. Когда тяжёлые железные ворота колонии закрылись за моей спиной в холодное октябрьское утро, я почувствовала не радость, а ледяной страх. Пятнадцать лет я прожила за этими стенами. Пятнадцать лет каждый мой день был расписан по минутам. И вот т