Сергей Жестков

Когда в марте 1814 года передовые отряды союзных армий показались на холмах Монмартра, Париж замер в ожидании. Город, привыкший диктовать свою волю Европе, впервые за много веков видел врага у своих ворот. Но страх вызывали не столько прусские гренадеры или австрийские кирасиры, сколько диковинные бородатые всадники в широких шароварах и мохнатых шапках, вооруженные длинными пиками. Это были казаки. Для парижан, вскормленных пропагандой наполеоновских бюллетеней, само это слово было синонимом первобытной силы и необузданного нрава. Французская пресса и слухи рисовали их не людьми, а чудовищами, варварами с востока, которые не знают ни чести, ни пощады. Распространялись брошюры вроде «Исторического описания жестокостей, совершенных казаками во Франции», где рассказывалось о разоренных селениях, поруганных святынях и прерванных жизнях. В одной из записей говорилось: «Эти варвары жутко выли, повернувшись в сторону столицы; было видно, как некоторые, набрав в руки пепла, швыряли его вверх,

Три дня он лежал в траншее неподвижно. Не стрелял. Даже не шевелился. А вокруг грохотала война. Товарищи по взводу недоумевали — Николаев всегда был активен, результативен. 324 подтверждённых попадания к началу 1943 года. Почему сейчас молчит? Они не знали, что Евгений готовился к дуэли, где ошибка стоит жизни. Ленинградский фронт, зима 1943-го. Позиции застыли в снегу у Финского залива. Немецкий снайпер три недели держал в страхе весь батальон. Методично, деловито выбивал советских бойцов — по двое-трое за день. Странная особенность врага озадачивала. Он стрелял даже тогда, когда цели не было видно. Вслепую, на звук, на догадку. И попадал. «Стрельба на ощупь», — так прозвали его технику разведчики. Солдаты шарахались от амбразур, боялись лишний раз показаться в траншее. Кто-то шёл за водой — падал с пулей в голове. Кто-то выглядывал проверить обстановку — больше не возвращался. Комбат Морозов вызвал Николаева в блиндаж 15 февраля. Евгений понял без слов. Пришло время персональной ох