Наталия Филоненко

— Ну что, Егор, чуешь? — старый охотник Михалыч, щурясь, посмотрел на верхушки сосен. — Птица низко пошла. И тихо. Слишком тихо. Егор, которого местные за глаза, а порой и в глаза называли Лешим, затянулся самокруткой и кивнул. Он стоял на крыльце своего дома, опираясь на перила, потемневшие от времени и ветров. — Чую, Михалыч. Кости ломит. К большой пурге дело. — К «черной», — поправил сосед, сплюнув в сугроб. — Дед мой сказывал, такая раз в десять лет приходит. Небо, глянь, какое... Будто синяк наливается. Ты бы своих городских-то предупредил. А то они музыку врубили, аж у меня на заимке слышно. Не ровен час, беды накличут. Тайга шума не любит, когда злится. — Предупреждал, — буркнул Егор, стряхивая пепел. — Да разве они слушают? У них в телефонах жизнь, а здесь так... декорации. — Ну, гляди, Леший. Ночь долгая будет. Михалыч махнул рукой и побрел к своему снегоходу, а Егор остался один на один с надвигающимся мраком. Смеркалось рано, но не так, как обычно бывает зимой. Небо не тем

— Петрович, глянь, а? Ну не тянет, хоть ты тресни. Вроде и свеча новая, и карбюратор продул, а она чихает, как чахоточная, и глохнет. — Положи на верстак. — Да я уж думал, может, поршневая? Сосед говорит — выбрасывай, китайское барахло, одноразовое... — Тихо. Глеб поднял руку, призывая к молчанию. Он склонился над разобранным лодочным мотором, словно врач над сложным пациентом. Его пальцы, грубые, черные от въевшегося мазута, коснулись холодного цилиндра. Он не смотрел на механизм — он слушал. В тишине мастерской, где пахло старым железом и сосновой смолой, раздался едва слышный щелчок, когда Глеб чуть провернул маховик. — Не поршневая, — глухо сказал он, выпрямляясь. — Игла в поплавковой камере залипает. И зажигание ты сбил, когда продувал. Китай тут ни при чем. Руки просто торопятся, а железо спешки не любит. Оставь до вечера. Будет петь. Мужик, местный рыбак, облегченно выдохнул и закивал, пятясь к выходу: — Ну, Петрович... Ну, золотые руки! Я ж говорил соседу — к Механику надо. Сп