Лисицына Алла

Слёзы на глазах, когда пишу это… У этого кота был дом. Было тепло, забота, любимая миска и мягкий плед. И имя - Филя. Но теперь — всё рушится.  У ребёнка в семье обнаружили аллергию на шерсть. И вот перед родителями встал страшный выбор: дочь или кот… Конечно, они выбрали дочь.  А кот? Он не виноват. Он просто жил, любил, мурлыкал, верил людям. Теперь его выселяют. Он остаётся один, под открытым небом, без крыши, без надежды...  Как же больно видеть, как судьба ломает того, кто не может себя защитить! Кого приручили и потом отправляют в мир полный одиночества и страха! Без опыта выживания !!! Это подобно смерти! Можно долго рассуждать на эту тему. А коту нужна реальная помощь прямо сейчас.  Его выселяют из дома, он не виноват, просто у него шерсть... Это причина. 🤦‍♀ И завтра может быть поздно. Он может замёрзнуть на улице, погибнуть, так и не поняв, за что его выгнали.  Пожалуйста, человек, читающий это объявление, если у тебя есть хоть малейшая возможность спасти кота — спаси

Я понял, что выгорел, в тот момент, когда перестал злиться. Раньше я раздражался красиво: на очередь, на «мы только спросить», на «а в интернете написано», на людей, которые приходят лечить кота — а лечить хотят друг друга. Раздражение хотя бы держало меня живым, как батарейка на остатках. А потом наступил этап, когда я стал ровным. Слишком ровным. Как будто внутри меня кто-то аккуратно выключил звук. Я делал всё правильно: принимал, записывал, объяснял, улыбался, мыл руки до скрипа, закрывал смену, открывал следующую. Только вот в конце дня не было ощущения «я помог». Было ощущение «я отработал». И это страшнее. У меня даже речь изменилась. Я начал говорить фразами-автоответчиками. — Да, понимаю. — Да, бывает. — Да, надо наблюдать. И сам себя ловил: я звучал не как Пётр, а как холодильник с функцией консультации. В тот вечер я сидел в ординаторской и смотрел на свою кружку. На дне — чай цвета уныния. По стенке — след от ложки, как кардиограмма моего энтузиазма: то вверх, то вниз, и в

Ледяной январской ночью 1942 года в осаждённом Ленинграде семнадцатилетняя Лена Мухина склонилась над своим дневником. Дрожащей рукой она выводит на промёрзших страницах: "...Сохрани мою печальную историю..." - будто умоляя потрёпанную тетрадь не дать её жизни кануть в небытие. Обессиленные голодом пальцы едва держат карандаш; каждый абзац может стать последним. В холодной тишине блокадной квартиры Лена прощается с надеждой, но верит: её девичий голос не затеряется среди грохота войны, если дневник сохранит все её страдания и мечты. Лена Мухина Перед войной. Мирные мечты и первые тревоги Елена появилась на свет 21 ноября 1924 года в Уфе. В начале 1930-х годов она переехала с матерью, Марией Николаевной Мухиной, в Ленинград. Когда мать тяжело заболела, заботу о девочке взяла на себя Елена Николаевна Бернацкая (в девичестве Мухина) – родная сестра Марии Николаевны. Елена Мухина была обычной ленинградской школьницей. Весной 1941 года она окончила 8-й класс и, как многие подростки, пережив

Петербурженке Марианне Яковлевне Курилович в январе этого года исполнилось 100 лет. В блокаду она работала санитаркой в госпиталях, дежурила, ходила по квартирам, помогая обессиленным жителям, а затем вместе со всеми восстанавливала Ленинград. За стойкость и мужество награждена 26 медалями и орденом Отечественной войны II степени. Что помогло выстоять? Как она задержала шпиона? Какой помнит блокаду — день за днём? Об этом Марианна Яковлевна рассказала spb.aif.ru. «Когда началась война, мне было 15 лет. Только закончила 7 классов. Хорошо помню тот солнечный летний день. Мы жили в центре и мне разрешили пойти на Невский купить мороженое. Там и узнала — война...». Родители Марианны были медиками и их призвали в первые дни боёв. «Отца направили в десантные войска, но через два дня он вернулся и потом его назначили заместителем главного врача ленинградского гарнизона. Мама работала операционной сестрой и я упросила, чтобы меня тоже взяли в госпиталь — ближайший эвакуационный находился на ул