Татьяна Каптел(Кислова)

Февраль в Восточной Сибири — это не просто зима, это испытание на прочность. В этот день Григорий Волков, которого местные звали Лешим за нелюдимость, совершал обход своих угодий. Десять лет назад он потерял жену и ушел от людей в глухую тайгу, предпочтя честную жестокость природы людскому лицемерию. Но то, что он нашел в то утро, заставило дрогнуть даже его закаленное сердце. В браконьерской петле погибала волчица. В её глазах, вместо звериной ярости, застыла мольба. Григорий не знал, что, доставая нож, он не просто спасает зверя, а запускает цепочку событий, которые перевернут жизнь всей деревни и сотворят настоящее чудо. 👉 Что произошло дальше — смотрите в этом видео: На сосне, изогнутой ветрами, висело темное пятно. Григорий сразу понял — дело рук браконьеров. Волчица, крупная, с серебристо-серой шкурой, висела в петле, но была еще жива. На стволе глумливая записка: «Слишком стара». Но старик увидел другое: у зверя были неестественно раздуты бока. Она была не просто сыта, она бы

Деда Егора в деревне звали «отпетым». Не в смысле грешником, а в том, что жизнь его казалась всем давно оконченной, выдохшейся, как прокисший кефир. Ему было за восемьдесят. Дети давно укатили в город и звонили раз в полгода, скупым, виноватым голосом. Жена Марья умерла десять лет назад, и с тех пор его старый, покосившийся дом на выселках будто наполнился не тишиной, а густым, тяжёлым отсутствием. Он жил на мизерную пенсию, которой хватало на хлеб, крупу, дешёвый чай. Всё остальное, огород, дрова, починка, держалось на последних силах и упрямом, уже бессмысленном привыкании к существованию. А потом появилась Кошка. Не его. Бездомная, худая, трёхцветная дворовка, которая летом промышляла у помойки, а с наступлением осенних холодов стала похаживать мимо его крыльца. Егор сначала гонял её: «Кыш, пошла вон! Сам с тоски помираю, а тут ещё ты». Но кошка была настойчива. Она не мяукала жалобно, не лезла в ноги. Она просто садилась в двух метрах от порога и смотрела на него непроницаемыми з

— Ты бы, Матвей Иванович, патронов-то прикупил еще. И соли. — Зачем, Паша? У меня запасов на две зимы. — Дык... времена нынче, сам знаешь. Тайга, она хоть и большая, а люди в ней тесно живут. Тесно и зло. Продавец сельпо, тучный и страдающий отдышкой Павел Кузьмич, выложил на прилавок буханки черного хлеба и пачку чая «со слоном». Он понизил голос, оглядываясь на пустой торговый зал, где пахло стиральным порошком и сушеной рыбой. — Слыхал я, в районе новые люди появились. На джипах черных, номера городские, «блатные». Интересуются Каменной Падью. Ты бы поосторожнее там, на кордоне. Не ровен час... — Спасибо за совет, Кузьмич, — Матвей убрал хлеб в рюкзак, его лицо оставалось непроницаемым, как скала. — Но Каменная Падь — заповедник. Там рубить нельзя. Закон есть. — Закон... — продавец горько усмехнулся и махнул рукой. — Закон — он в книжках, Матвей. А в тайге закон — у кого ствол длиннее да совести меньше. Матвей молча положил смятые купюры на прилавок, кивнул и вышел в морозное утро

Миллионер вышел из машины, придерживая дверь для матери. — Осторожнее, мам, здесь скользко, — мягко сказал он, подставляя локоть. Она улыбнулась: — Когда ты успел стать таким взрослым, Серёжа?.. Вчера ещё за руку в садик вёлся. Он усмехнулся. Ему было тридцать восемь. Владел сетью строительных компаний, дорогими костюмами, тремя квартирами и домом за городом. И… абсолютно пустым домом. Слишком тихим. Слишком аккуратным. Без детского смеха. --- Парк пах осенью — влажной листвой, кофе из киоска и чем-то щемяще родным. Они шли медленно. Мама рассказывала про соседку, про давление, про кота. Он слушал вполуха — мысли крутились вокруг очередной сделки. И вдруг… Он замер. Прямо посреди дорожки. — Серёж?.. — мама чуть не врезалась ему в спину. Он не ответил. Смотрел. На старую деревянную скамейку под клёном. Там кто-то лежал, свернувшись клубком. Женщина. Тонкая куртка. Потрёпанная сумка вместо подушки. А рядом… Две переноски. Два крошечных свёртка. Младенцы. ---

Осенний сквер, через который Дима возвращался с тренировки, казался порталом в какое-то другое время. Под ногами шуршало рыжее и бурое месиво из опавших листьев, влажно хрустели ветки, и этот звук был чужеродным в городском гуле мегаполиса. Дима любил этот маршрут. Здесь, среди старых кленов, он чувствовал странное спокойствие, словно ему было не двадцать с небольшим, а гораздо больше, и вся жизнь уже была понятна и разложена по полкам. Осень всегда действовала на него так: она не угнетала, а, наоборот, пробуждала тихую, светлую ностальгию по временам, которых он толком и не застал, но почему-то отчаянно по ним скучал. Но даже здесь, в этом тихом коридоре из кленов, мысли упрямо сворачивали к простым вещам. Дима машинально прикидывал остаток на карте: до конца недели дотянуть можно. Пельмени — самые дешёвые, хлеб, пачка чая. Если позволить себе что-то лишнее — потом снова сидеть на одной гречке и яйцах. Он давно жил в этом режиме — не нищета, а постоянная экономия, когда ты точно знаеш