ВЛАДИМИР СКИБЕНКО

Ведро с грязной водой выскользнуло из рук Кати и с грохотом покатилось по коридору хирургического отделения, расплёскивая мыльную жижу на только что вымытый линолеум. Катя вздрогнула, прижалась к стене и замерла: из ординаторской доносились голоса — и то, что она услышала, заставило забыть про ведро, швабру и саму ночь. — Завтра у Кривцовой операция, ты помнишь? Так вот, препарат уже заменили. Муж хорошо заплатил. Хочет быть вдовцом побыстрее. Страховка, наследство, квартира в центре — сам понимаешь, — негромко, деловито сказал заведующий отделением Геннадий Борисович Шаталов. Второй голос был моложе, осторожнее. Катя не сразу узнала его — анестезиолог Денис Валерьевич, которого медсёстры называли душкой и красавчиком. — А если что-то пойдёт не так? Следствие? Шаталов хмыкнул так, будто речь шла о закупке канцтоваров. — Какое следствие? Осложнение при наркозе. Бывает. Документы в порядке, претензий не будет. Не первый раз, Дениска. Расслабься. У Кати заложило уши. «Не первый раз». Знач

За окном купе давно стемнело, и огни станций, как огромные светлячки, равномерно проносились по ходу движения поезда в темноте ночи, отбрасывая таинственные блики на снежные заносы и сугробы. Тимур сидел за столиком и от нечего делать считал эти фонари, параллельно слушая в наушниках музыку. Яна расположилась напротив, и, всё ещё держа на коленях небольшую сумку с вещами, то и дело поглядывала на своего попутчика, как будто не решаясь нарушить установившуюся в купе тишину. Тимур работал в Москве охранником. Работа у него была непыльная, но однообразная и даже немного нудная, хотя график сутки через трое его вполне устраивал, потому что в промежутках между сменами можно было успеть «подкалымить» работой в такси или вот, как сейчас, съездить в гости к брату. Родителей у них давно уже не было, но дружба между братьями сохранялась и очень ценилась ими обоими. Яна только что уволилась из фирмы, где проработала два с половиной года, но так и не смогла прижиться в том коллективе и привыкн

Тридцать первого декабря, ровно в три, Лика допивала чай. Горячий, с долькой лимона на дне — полупрозрачной, как забытое в кармане леденцовое сердечко. За окном день стоял короткий и пасмурный, каким и бывает канун Нового года — будто всё вокруг замерло в предпраздничном затишье, затаив дыхание. В фельдшерском пункте царила вымытая до скрипа тишина. Последние дни сюда шли за «чем-нибудь от давления» и мазью для суставов — про запас, чтобы в праздник не беспокоить. За советом, что дать ребёнку от температуры, если врач не доедет. Даже баба Глаша забегала — купить ваты. А сегодня — никого. Воздух в комнате был густой и неподвижный, и в нём отчётливо звучали лишь сухое тиканье часов на стене да потрескивание остывающих в печке берёзовых поленьев. Д Даже дед Никанор, приходивший ежедневно пожаловаться на жизнь, сегодня не явился. Все сидели по домам, натирали морковь для «корейской закуски» и спорили, ставить ли шампанское в сугроб или вывесить в сетке за окно. Лика думала, что Новый год

1941 год, Соломятино Зоя Воронцова красавицей была, да такой, что в Соломятино и в окрестностях похожей красоты не сыскать. Местные девицы как-то всё чаще ростом низенькие были, у многих брови белёсые да косы русые. Зоя же на голову выше любой другой девчонки казалась, фигурка у неё тоже на загляденье была. Отличалась она еще тем, что волосы у неё были темными, почти что черными, смуглая кожа и зеленоватые глаза. Девочка росла сиротой, воспитывала её баба Нина, бабушка по отцу. Когда кто-то из соседей, глядя на девчушку, восхищался её красотой, бабка резко пресекала неугодные ей разговоры. - Ничего красивого в ней нет! Высокая, как мужик, чернявая, будто цыганка. - Ты чего, баб Нин, красивая она у тебя, загляденье просто! - смотрела с недоумением соседка на бабу Нину. - Да ненашенское всё это, чужеродное. Кому такое понравится? Вон, и так слухи, что цыганченок у меня растет. Вот отчего в сына моего не пошла? - вздыхала Нина. Но тревоги бабы Нины не оправдались - уже к шестнадцати го

— Дедушка! Дедушка! — звонкий детский крик разорвал утреннюю тишину квартиры. В комнату, едва не сбив стул, влетел десятилетний мальчишка. Виктор Петрович вздрогнул. Газета в его руках поползла вниз, обнажая лицо, изрезанное морщинами, как старая карта военных дорог. Он медленно обернулся на шум, щурясь от яркого света. — Ванька, ты чего голосишь, окаянный? Чего с утра орешь? — недовольно проворчал старик, хотя в глубине его глаз промелькнула тёплая искорка. — Там... там высоту твою копать хотят! — выпалил внук, задыхаясь от быстрого бега. — Прямо сейчас! Виктор Петрович замер. Газета окончательно сползла на пол. Воздух в комнате будто стал гуще, тяжелее. Каждое слово мальчика било наотмашь. — Какую высоту? — голос деда стал тихим и хриплым. — Ну ту, про которую ты рассказывал! Где вы все... где ты один остался! Старик медленно поднялся. Колено, простреленное ещё в сорок втором, привычно отозвалось ноющей болью, но он её не заметил. В голове набатом стучало одно: «Там же могила братс