ильдар мугалимов

Давно дело было. Жила раз в деревеньке, в глухомани Вятской губернии, баба Авдотья. Да и не баба, а уж бабушка. Жила-жила, до старости добралась, а счастья не прижила. Овдовела, мужика своего на погост снесла, да и бедовала одна помаленьку. Коровёнка старая при ней кормилась, молочка заради - да от коровёнки забот больше выходило, чем того молочка, да котейка-мышелов чёрно-белой масти, всё больше спал клубочком у печки, а мыши сами хозяйничали в погребе, но меру знали, лишнего не портили, и выходило, что жить можно. Спать одной только всё не могла привыкнуть. Всё мерещилось, что на лавке у окна кому-то должно быть, а как проснётся да глянет - и нет никого. В такие минуты становилось печально, Авдотья воротилась к стенке, чтобы не завыть с тоски, читала про себя "Отче наш" и засыпала. Но в церкву баба исправно ходила, богу усердно молилась, попа хорошо слушала и порой даже с ним говорила - не так, чтобы исповедалась да причащалась, но вот поговоришь - всё легче, а там как бог даст. Да и

Отец Артемий разгладил тяжелую парчу ризы, но привычное движение не принесло успокоения. Каждое отпевание, даже спустя пять лет служения, ложилось на его плечи не благодатным грузом, а свинцовой плитой. Его руки, когда-то твердые и уверенные, теперь едва заметно подрагивали, завязывая тесемки поручей. Глубоко внутри, там, где молитва должна была вытеснить мирские страсти, жила память о той единственной встрече со смертью лицом к лицу, которая перечеркнула всё. Он носил эту память как старый шрам, который тянет и ноет на погоду. А ведь когда-то, в прошлой жизни, смерть была его рабочим противником, которого он часто побеждал. Артемий, тогда еще просто Артем Михайлович, входил в операционную центральной больницы как хозяин положения. Ведущий хирург, светило, человек, чьи руки стоили золота. Он резал плоть, сшивал сосуды, возвращал людей с того света с холодной уверенностью профессионала. Судьба ударила его с изощренной жестокостью, выбрав для удара самый счастливый день. Марина умира