Галина Мороз

Поздно ночью в дачном посёлке вдруг раздался громкий грохот. В ворота профессора Константина Зубова колотили так, что, казалось, петли вот-вот вылетят. Перепуганные соседи выглядывали из окон, кто-то даже выскочил с ружьем - время послевоенное, неспокойное. А у калитки бушевал студент театрального училища. Когда заспанный профессор наконец открыл, перед ним на коленях стоял огромный парень. Он рыдал, бил себя в грудь и кричал: "Константин Александрович, отец мой родненький, прости! Прости меня дурака!". Причина этого ночного штурма была до смешного ничтожна - на экзамене по актёрскому мастерству ему поставили четверку вместо пятерки. Но для Павла Луспекаева полумер не существовало. Чтобы доказать свою преданность учителю, он схватил пригоршню чернозема и запихнул её в рот: "Да я хоть что сделаю, чтобы ты мною гордился! Я за тебя землю есть стану!". Павел Луспекаев в фильме "Белое солнце пустыни" Павел Луспекаев сам часто искал оправдание буйному нраву в своей генетике. "Я почему такой?

На ее пoхороны он не пришел. Не смог пересилить себя, но отправил с другом огромный букет роз - пятьдесят восемь распустившихся розовых цветков по количеству лет, прожитых бывшей, когда-то страстно любимой женой, о которой он когда-то сказал: "Как объяснить - какое счастье была эта женщина". Его звали Константин Симонов. Он был человеком колоссального таланта и невероятной власти в мире литературы. Редактор журнала "Новый мир", секретарь правления Союза писателей, лауреат Сталинской премии, депутат Верховного Совета СССР, писатель-фронтовик. Ее звали Валентина Серова. Прекрасная актриса, одна из очаровательнейших женщин ХХ века и любимица эпохи. Ее имя было синонимом красоты и успеха. "...Как я хочу придумать средство, чтоб счастье было впереди, чтоб хоть на час вернуться в детство, догнать, спасти, прижать к груди..." - знаменитые симоновские строки. На встрече советских кинематографистов. Слева-направо: кинорежиссер Григорий Александров, актриса Валентина Серова, писатель Констант

Он умер тихо — без звона фанфар, без флешей камер, без нарядных речей, которые обычно произносят на прощаниях со «знаковыми фигурами». Просто ушёл человек, которого знала вся страна, но почти никто — по-настоящему. На экране он был майором Знаменским: собранный, умный, спокойный, будто созданный из закона и логики. В жизни — совсем другой. Более мягкий, ранимый, живой. Но публика не захотела это знать. Для миллионов зрителей он навсегда остался тем самым следователем. «Знаменский умер», — говорили люди. Мартынюк — нет, его никто не помнил. В этом и заключался его парадокс. Роль, которую он сыграл блестяще, стала для него приговором. Артист, мечтавший о сложных, противоречивых характерах, о трагедиях и безумцах, вдруг оказался заперт в одном амплуа — человек закона, воплощение правильности. Он пытался вырваться: играл преступников, циников, философов. Но зал смеялся — не мог поверить. «Ну что, товарищ Знаменский, теперь воры?» — шутили зрители. И в этих смешках было всё: народная любов