Михаил Мезенцев

Май 1945-го года. По тёмным улочкам пражского предместья, прижимаясь к стенам домов, крались двое в немецкой форме. Один прихрамывал, опираясь на плечо товарища. За спинами висели потрёпанные вещмешки, на рукавах виднелись следы споротых нашивок РОА. — Слышишь? — старший замер, вжавшись в каменную нишу. Где-то впереди хрустнула ветка, раздались приглушённые голоса на чешском. Ещё три дня назад эти же чехи встречали их как освободителей с цветами и слезами благодарности. Власовцы выбили из Праги эсэсовские части, спасли город от уничтожения. А теперь охотились на них, как на бешеных собак. Топот башмаков и лай овчарки заставили беглецов метнуться в полуразрушенный подъезд. Младший сжал в кармане рукоятку трофейного "вальтера" — последний патрон берёг для себя. — Отвоевались, Петро, — едва слышно усмехнулся старший. — А помнишь, как нас в сорок первом под Вязьмой в котёл взяли? Думал всё, конец. А вот же как получилось. Договорить не успел. Луч фонаря ударил в глаза, следом раздалась авт

Если вы спросите любого, кто прошел Афган, как их называли там, за речкой, он не скажет вам «оккупанты», «интернационалисты» или «русские». Он скажет одно слово: шурави. Многие до сих пор считают, что это какой-то местный жаргон, кличка, придуманная моджахедами, чтобы оскорбить наших парней. Мол, что-то вроде «неверный» или «враг». Чушь. История этого слова куда глубже, тоньше и, если хотите, трагичнее. Это не просто прозвище. Это зеркало, в котором отразилась вся история нашего присутствия на Востоке — от рукопожатий и разрезания красных ленточек до прицельного огня в горах. Давайте разбираться, как слово, означавшее «друга» и «советчика», превратилось в синоним мишени, а затем — в пароль для своих. Начнем с лингвистики, без занудства, но по существу. Поколение того времени привыкло думать, что оно — «советское». Что, собственно, логично. Для них это слово было настолько естественным, что они перестали замечать его корень. А вот Восток — дело тонкое, там в корень зрят всегда. Когда р