Зинаида Донцова (Глодина)

Конверт был белый, с золотой надписью. Настя протянула его через стол, между салатником и тортом с надписью «40 лет вместе». — Это тебе, мам. Для здоровья. Галина Фёдоровна взяла конверт. Пальцы замерли на гладкой бумаге. Сертификат. Пять сеансов у психолога. Горло сжалось. Она подняла глаза на дочь, но та уже смотрела в телефон. — Спасибо, — сказала Галина. Голос прозвучал ровно. Сорок лет практики. Виктор даже не повернулся. Сидел у окна, смотрел во двор. Его подарком было молчание — как обычно. *** Кабинет оказался маленьким. Два кресла друг напротив друга, между ними — столик с коробкой салфеток. Мягкий свет лампы. Запах кофе и чего-то цветочного. Ирина Сергеевна сняла очки, протёрла их. — Расскажите, что привело вас сюда. Галина посмотрела на свои руки. Сухая кожа, набухшие вены. Обручальное кольцо — тонкое, стёршееся за сорок лет. — Дочь подарила сертификат. На годовщину свадьбы. — А вы сами хотели прийти? Вопрос повис в воздухе. Галина не знала ответа. Она вцепилась в подлокотни

Часть первая: Порог без сына Снег падал крупными хлопьями, цепляясь за ресницы и тяжелый мех капюшона. Елена Петровна шагнула с крыльца в сугроб, сердито фыркнув — не столько от холода, сколько от обиды. Она не предупредила о визите. Не потому что хотела застать их врасплох, а потому что… ну, как сказать? Сын перестал отвечать на звонки. А невестка — та вообще будто испарилась из жизни. Последнее сообщение было три недели назад: «Мама, всё хорошо, просто устали». И всё. Ни фото, ни голоса, ни даже смайлика. Елена Петровна — женщина строгая, но не жестокая. Всю жизнь работала главной медсестрой в областной больнице, привыкла к порядку, к дисциплине, к тому, что люди держат слово. А теперь — тишина. И эта тишина разъедала её изнутри сильнее любой болезни. Она подошла к двери особняка — не слишком большой, но уютный, с высокими окнами и старинной кованой решёткой. Дом, который они купили вместе с мужем-пенсионером, чтобы помочь молодым. «Пусть растут в тепле», — говорил тогда Игорь.

— Ну что, Лилечка, будешь сегодня самой красивой на балу, — Анна завязала последний узелок и обрезала нитку. Маша восторженно захлопала в ладоши и прижала куклу к груди. В последние дни мама была какой-то не такой — молчаливой, грустной. А ещё они почему-то жили не дома, а в странном месте с узким коридором и скрипучими полами. — Мамочка, а когда мы поедем домой? Анна вздрогнула. Домой... Какой теперь дом? Квартира, где её муж изменил с подругой? Где на их кровати валялись ягоды клубники, а Наташка хохотала, завернувшись в любимую рубашку Олега с газетным принтом? «Хватит прятаться», — одёрнула себя Анна. Отпуск за свой счёт подходил к концу, деньги на гостиницу таяли, а она всё никак не могла решиться на разговор с адвокатом о разделе квартиры. Телефон вибрировал уже третий раз за вечер. Олег. Анна сбросила вызов, но тут же пришло сообщение: "Ань, ну поговори со мной. Я всё объясню. Это ничего не значило". Ничего не значило? Годы совместной жизни, Машенька, их планы... Анна зажмурилас

После 30 лет брака муж ушел к 24-летней. Ты постарела, Надя, она меня понимает. Через два месяца я открыла дверь утром и обомлела от того, что увидела на крыльце. - Надя я полюбил. Слова упали в кухню, как камни в колодец. Надежда Петровна не обернулась сразу. Она и так знала, последние недели чувствовала, как он отдаляется, как телефон прячет, как глаза отводит. Но гнала от себя эти мысли, закапывала их глубже, надеясь, что рассосется, пройдет, как простуда. Не прошло. Рука ее замерла над банкой с солеными помидорами. Последней из двенадцати, выстроившихся ровным строем на столе. Пар поднимался от кастрюли с рассолом, обволакивая лицо влажным теплом. Пахло укропом, чесноком и чем-то еще, концом лета, может быть. Или концом чего-то большего. Она медленно поставила банку на клеенку. Крышка качнулась, ударилась о стекло, дзынь, и этот тонкий звук разрезал тишину, словно натянутая струна, которую слишком долго тянули. - Она молодая, — продолжал Григорий, и голос его дрожал, точно он сам н