Татьяна Галка(Ломатченко)

Генка сидел у меня на кухне и ел оливье. Он был в домашних тапках и порванном колпаке Деда Мороза. - С Новым годом, Вера! - сказал Генка, возникнув на моем пороге пять минут назад. - Сегодня второе января, - напомнила я. - Я с Ленкой поругался, - сказал Генка и поскреб байковыми тапками о половик. - Ты в тапках на улице не замерз? - спросила я. - Долетел, как в сапогах-скороходах, - сказал Генка, - по крышам домов. Пустишь, Вер? Попразднуем, выпьем. Ленка тебе доверяет. Я Ленке так и сказал, что к тебе. - В каком смысле доверяет? – мне послышалась в этом доверии легкая усмешка. - Ну, ты же мужиками не интересуешься, - сказал Генка, проникая в прихожую. - А чего мне ими интересоваться? — сказала я. - Вот поэтому Ленка и спокойна, - Генка вытащил из кармана бутылку коньяка, - хотя, на мой взгляд, так и пробросаться можно. - Чем это? — я отступила в сторону кухни. Ну не вести же мне его в комнату. Это вообще что? Гости? - Как чем? — Генка легко разрешил увлечь себя на кухню. — Ты, Верка,

В день похорон Мура улыбалась сквозь вуальку застенчиво, подставляла руку и щеку для поцелуев в воздух, пожимала плечами, отвечала коротко. На минуту представила себя в фильме об итальянских гангстерах, чуть не прыснула в рукав чёрного плаща в пол, губу закусила. Не земля, а куски глины ударили по крышке гроба — кладбище в нежной ряске сосен стояло на песке и глине. Комья, ударившись, прилипли – к гробу, к её пальцам. Отряхивала ладони, вытирала о бока, как муку о передник, била в ладоши, и снова о полу, об карманы — безуспешно. Кто-то высокий, чужой — «первый раз вижу», увёл подальше, протянул бутылку воды, что-то говорил, по плечам хлопал, за руку довёл до машины, усадил, занёс покорные ноги, пристягнул, обежал, завёл мотор, довёз до подъезда. Предлагал проводить, зайти, посидеть, поговорить, помощь. Мура махнула грязной ручкой, кивнула лицом, невидимым под чёрным кружевом, угловато сгорбившись, утонув каблучком в луже: «Спасибо! Всего хорошего!» В коридоре содрала чёрную шляпку-табл

Житейские истории Одиночество Николая Петровича не метафорично. Оно измеряется в квадратных метрах его однокомнатной «хрущёвки», в количестве шагов от кресла у окна в зале до холодильника, в тиканьи настенных часов с кукушкой, которая ночью превращается в гулкий стук. Это одиночество — физическое пространство, в котором он живёт, как в аквариуме, где воздух с каждым годом становится гуще. Его день расписан по минутам, но все пункты в этом расписании — монологи. Утренний чай, который он пьёт, глядя в окно на пустующую детскую площадку. Неспешная прогулка до лавочки у подъезда, где он просто сидит, кутаясь в старое пальто, потому что сил на большее уже нет. Обед, который готовится на один день, но получается на три. Вечерние новости по телевизору — единственный громкий голос в квартире, заменяющий диалог. Его одиночество — это не просто отсутствие людей. Это исчезновение ролей. Он больше не «папа», потому что дочь в другом городе звонит раз в неделю, отчитываясь короткими, дежурными фра