Ольга Голубева(Тимакова)

Сначала он думал, что самое страшное в старости — это когда тело предаёт, колени ноют на погоду, давление шалит, и в аптеке ты уже не как покупатель, а как постоянный посетитель, которого фармацевт узнаёт по шагам. Но оказалось, что самое страшное — когда предают не ноги и не сердце, а свои, родные, те, ради кого ты когда-то жил, работал без выходных и считал копейки так, будто это не деньги, а секунды твоей жизни. Квартира у него была обычная, советская, тёплая, с привычным скрипом паркета и тем самым запахом старых книг, лекарств и чуть-чуть нафталина, который появляется сам собой, даже если ты ничего никуда не раскладывал, будто это запах времени, и никуда от него не денешься. На кухне — клеёнка в мелкий цветочек, старая, но чистая, потому что он, как ни странно, после смерти жены стал ещё аккуратнее, будто боялся, что если распустит руки, то развалится, распадется и всё остальное, исчезнет привычный уют, а так хоть порядок какой-никакой, хоть видимость жизни. На подоконнике стояли

Когда в мир приходит ребёнок, мы думаем, что всё начинается с чистого листа. Новый человек, новое дыхание, новый путь. Но глубинная психология, пренатальные исследования, семейная терапия и нейронаука показывают: каждый ребёнок рождается не в пустоту, а в ткань рода. Он несёт в себе не только гены родителей, но и истории, тайны, боли и силы предков. Он словно продолжение многовекового романа, где каждая глава написана судьбами поколений. И этот роман живёт внутри нас — в нашей психике, в нашем теле, в нашей душе. Современные исследования в эпигенетике показали: То, что происходило с нашими бабушками и дедушками, продолжает жить в нас. Мы носим их радости и их раны, даже если никогда не знали их лично. В семейной психологии мы называем это семейными сценариями. Это неосознаваемые программы, которые передаются из поколения в поколение: Эти убеждения вплетаются в воспитание, слова, жесты. Мы впитываем их с молоком матери, с семейными историями за ужином, с тишиной вокруг замалчиваемых тр