Людмила Чурина(Трегубова)

— Ты головой своей думала, Марин? Или у тебя там вместо мозгов плацента осталась? — Сергей не кричал, он шипел, и этот змеиный свист был страшнее любого крика. Он стоял посреди палаты, брезгливо оглядывая три пластиковых кювеза, в которых сопели его дети. Я сидела на краю койки, всё ещё слабая после кесарева, и не верила своим ушам. В груди всё пекло, шов тянуло, но боль физическая меркла перед тем, что нёс мой законный муж. — Сереж, это же дети... Наши дети. Тройня. Врачи сами в шоке были, на первом УЗИ одного видели, потом двое прятались... Это же чудо, — попыталась я улыбнуться, хотя губы дрожали. — Чудо? — он нервно хохотнул, поправляя воротник рубашки. — Это катастрофа, Марина. Это финансовая яма. Мы о чем договаривались? О чем мы, черт возьми, договаривались на берегу? Один ребенок. Один! Мы расписали бюджет, мы прикинули расходы. Япотеку платим, машину в кредит взяли. Куда я, по-твоему, этих двоих лишних дену? Обратно запихну? Слово «лишних» повисло в воздухе, тяжелое, как

Детский дом жил своей размеренной, серой жизнью. Днём здесь было шумно: дети бегали по коридорам, хлопали дверями, смеялись или ссорились. Воспитатели перекликались друг с другом, кто-то ругался за беспорядок, кто-то утешал плачущих малышей. Но вечерами, когда наступала тишина, стены начинали давить. Лера сидела у окна, водя пальцем по запотевшему стеклу. За ним — чужой мир, где люди ходили в магазины, спешили домой с работы, обнимали своих детей. Она прижалась лбом к холодному стеклу. У неё не было дома. Её родители разбились в аварии, когда ей было всего пять. После этого она долго скиталась по разным местам — то дальние родственники брали её на время, то её возвращали обратно. В итоге она оказалась здесь. Она помнила, как сидела на коленях у мамы, как папа подбрасывал её в воздух, а она смеялась, раскидывая руки. Но с каждым годом воспоминания становились всё более размытыми. Как пахли волосы мамы? Как звучал голос папы? Она не могла вспомнить. Но одно знала точно — она была одна. В