Ольга Харина

Дождь начался еще утром, мелкий, назойливый, превращавший ноябрьский мир в размытую акварель серых и грязно-коричневых тонов. Он барабанил по крыше дома, по черному лаку катафалка, а теперь затих, перешептываясь с лужами во дворе. В доме пахло воском, влажной шерстью и едой — той особой, тяжелой едой, что готовят не для утоления голода, а для ритуала. За столом, сдвинутым из двух частей и застеленным белой скатертью, сидели люди. Их голоса сливались в низкий, невнятный гул, как шум моря в раковине. Я сидела во главе. Вернее, на том месте, где должна была сидеть вдова. Меня зовут Анна. Мне пятьдесят восемь, но в последние недели я добавила себе все десять. Мой муж, Сергей, лежал сейчас на кладбище под мокрой глиной и венками из пластмассовых хризантем. Инфаркт нагрянул внезапно, как вор ночью, выхватил самое ценное и скрылся в темноте, оставив меня в опустевшей квартире с гулким эхом наших общих тридцати пяти лет. Поминки шли своим чередом. Звучали приглушенные слова, звенели ложки о ф

Старуха Аксинья жила на краю деревни, у самого оврага. Дом у неё был низкий, тёмный, с маленькими окошками — ещё дед ставил, до войны. Держался дом, как и она сама: на честном слове да по привычке...  Мужа давно схоронила, сыновья по городам разъехались, редкими письмами напоминали, что живы, приезжали ещё реже.. своя жизнь у них.. А она и не роптала. Привыкла одна. Курицы, огород, коза Милка да кот Прошка — вот и вся компания. Зима в тот год пришла ранняя. Снег лёг сразу, плотно, будто навсегда. По утрам Аксинья выходила, глядела на белую тишину и крестилась: — Ну, с Богом… переживём. Топила печь, ставила чугунок с кашей, кормила скотину. Всё по кругу. Даже когда голова кружит, даже когда спина ноет..  В тот день возвращалась она из сарая и услышала — кто-то плачет. Тихо так, жалобно. Скорее скулит.. Остановилась, прислушалась. Опять — всхлип. За баней. Подошла. В сугробе сидит мальчонка. Лет семи, не больше. Шапка сбилась, нос красный, губы синие...  — Господи, — только и выдохн

— Ну, бывай, бродяга. Дальше я не поеду, подвеску жалко, — водитель лесовоза, грузный мужик с испачканными мазутом руками, притормозил на обочине гравийной дороги. — Точно тебе сюда? Глушь ведь, до села еще верст пять топать. Захар открыл тяжелую дверь кабины, спрыгнул на землю и вдохнул холодный, пропитанный хвоей воздух. — Точно, — хрипло ответил он. — Спасибо, что подбросил. Водитель с сомнением оглядел его старый плащ и тощий вещмешок. — Слушай, отец... Ты бы не ходил туда к ночи. Волчий Яр — место темное. Люди там... разные. Может, до райцентра со мной? Захар чуть заметно улыбнулся в густую, с проседью бороду. — Меня там ждут. Или не ждут. Но идти надо. Дом там мой. Был когда-то. Грузовик, чихнув черным дымом, уполз за поворот, оставив Захара одного посреди огромного, молчаливого леса. Дорога до Волчьего Яра, казалось, стала длиннее. Или это годы, проведенные в казенных стенах, прибавили тяжести каждому шагу? Захар остановился, опираясь на сучковатую палку, которую подобрал еще