Лидия Башкирова

Представьте себе Россию начала XIX века. Это страна с биполярным расстройством, только лингвистическим. В модных салонах Петербурга, где шампанское льется рекой, а эполеты блестят ярче люстр, говорят на французском. Причем говорят так, что парижане завистливо кусают багеты. Русский язык здесь — признак дурного тона, на нем изъясняются только с кучерами, лакеями и, может быть, с лошадьми, если те плохо понимают команды. С другой стороны — огромная крестьянская масса, которая говорит на живом, сочном, но грубом народном наречии, которого в салонах боятся как чумы. А между ними — пропасть. И мостик через эту пропасть пытается перекинуть литература, которая, честно говоря, находится в состоянии глубокого кризиса. Тогдашний литературный русский язык был похож на парадный мундир времен Екатерины II: парчовый, тяжелый, расшитый золотом, но совершенно непригодный для того, чтобы в нем бегать, стреляться или объясняться в любви. Это было наследие Михаила Ломоносова с его «теорией трех штилей».