Александр Сергеевич

Рассвет в тайге начинается не с пения птиц, а со скрипа половицы. Агафья Карповна подошла к окну, заиндевевшему за ночь, и провела ладонью по стеклу. Снаружи, на крыльце, стоял мешок. Мука. Дар от вертолетчиков, что изредка навещали ее заимку. Она развязала бечевку, запустила руку в прохладную белизну — и вдруг отдернула пальцы, будто обожглась. На краю мешка, черным по белому, пестрели загадочные полоски и цифры. «Антихристова печать», — прошептала она, отступая от мешка, как от змеи. Начало. Это случилось в 2004 году. Агафья тогда прожила в одиночестве уже больше двадцати лет. Мир за пределами Ерината изменился до неузнаваемости, но внутри избы время застыло, как смола. Правила, завещанные отцом Карпом Осиповичем, были для нее яснее солнца: не есть мирской пищи, не принимать печати Зверя. Вот только отец, уходя в мир иной в 1961-м, не мог знать, какую хитрую форму примет эта печать. Он говорил о деньгах, о паспортах. А она увидела ее на банке сгущенки, на пачке соли, на коробк

Вы знаете, как пахнет тайга в сентябре? Это не просто запах хвои. Это холодноватая, терпкая смесь влажного мха, прелой листвы, дыма от печки и какой-то необъяснимой тишины, которая, кажется, имеет свой собственный аромат. Представьте себе группу молодых людей из Москвы, которые впервые в жизни выходят из вертолета не на бетонную площадку, а на мягкую, поросшую мхом землю у берега горной речки. В ушах еще гудит от грохота лопастей, а вокруг уже обрушивается эта оглушительная тишина. И из-за кривых березок, из-за частокола выглядывает лицо — изборожденное морщинами, как карта долгой жизни, но с внимательными, светлыми глазами. Это Агафья Карповна Лыкова. Она не машет радостно, не бежит навстречу. Она стоит и смотрит. Привыкла ждать, пока гости сделают первый шаг. Так начинается каждый их приезд. А начиналось все не с громкой идеи, а почти с бытовой необходимости. Где-то в начале 2010-х в московском университете МИРЭА, где готовят инженеров и IT-специалистов, люди, отвечающие за воспит

Бывают слова, которые живут дольше, чем их авторы. Бывают надписи, которые оказываются прочнее бетона и мрамора. Фраза «Цой жив» — из их числа. Но что мы на самом деле знаем о ней? Чаще всего рассказ укладывается в несколько строчек: Арбат, стена, трагический август девяностого, чья-то рука, выведшая углем или краской эти два слова как отпор отчаянию. История заканчивается, едва успев начаться. Но так ли это? Мне кажется, настоящее ее начало лежит гораздо глубже, а конец не наступит никогда. Это история не столько о фанатах и мемориале, сколько о странном, необъяснимом явлении: как коллективное чувство целого поколения нашло для себя всего два слога, чтобы не сломаться. Чтобы понять, почему эти слова ударили так точно, нужно на минуту забыть про Арбат и представить себе то чувство, которое витало в воздухе к концу лета 1990 года. Цой был не просто музыкантом. Он был сейсмографом, уловившим глухой подземный гул грядущих перемен еще в середине восьмидесятых. Его ранние песни — не про

В тот год весна в Саянах выдалась не просто бурной — она была яростной. Зима, словно не желая уступать своих прав, долго держалась снегами в горах, а затем разом отпустила их под тёплыми ветрами и ливнями. Десятки ручьёв и речек, сбегающих с Абаканского хребта, наполнились до краёв, неся в главную артерию этих мест — реку Большой Абакан — не только воду, но и грузный пахнущий сыростью лес. Деревья, подмытые разбушевавшейся стихией, с глухим треском падали в кипящий поток, сплетаясь в гигантские естественные плотины. Именно эта «большая вода», как называют половодье в Сибири, и стала непреодолимой преградой, которая в конце весны 2024 года отрезала сибирскую отшельницу Агафью Лыкову от «большой земли» и сорвала долгожданную экспедицию к её заимке. Наверное, самой природе было угодно дать очередной урок тем, кто считает, что может беспрепятственно входить в её заповедные владения. Планы у группы были серьёзные и важные. В начале июня, как только позволят условия, к заимке Лыковой, ра

За три дня до Рождества тайга затаила дыхание. Тишина стояла такая густая и неестественная, что Агафья, выйдя на крыльцо за дровами, остановилась, насторожившись. Даже вечно суетливая кедровка не стрекотала. Воздух, морозный и тяжёлый, словно свинец, давил на уши. Солнце, бледное как оловянный блин, висело в молочно-белесом небе без лучей, без сияния. «К ненастью», — прошептала она про себя, и в сердце, привыкшем ко всему, кольнула тревога. Не страх, а трезвое, древнее знание: грядёт испытание. Буря пришла не сразу. Сначала с вершин Ерината потянулись тонкие, как паутина, струйки снежной пыли. Потом завыло. Не ветром, а каким-то глубинным стоном, будто сама земля под толщей льда и камня вздохнула полной грудью. Этот звук рос, накатывал волнами, и вскоре уже нельзя было различить, где кончается вой ветра и начинается рёв перегруженной, гнущейся тайги. Агафья заперлась. Щели в срубе, законопаченные мхом, она дополнительно проложила старыми, штопаными-перештопаными мешками. Но бу

В школе их звали «Света и Тень». Не от жестокости — дети редко бывают злы намеренно, — а от простой неспособности описать иначе. Светлана была самой красивой девочкой в параллели. Её златокудрая голова поворачивалась медленно и величественно, словно она с детства знала цену своему взгляду. На переменах её парту окружал рой мальчишек, и она раздавала свои улыбки, как королевские милости. А рядом, прихрамывая, шла Катя. Она родилась с бедой — одна нога была короче другой, и её походка напоминала тихую, неустанную птицу, клюющую землю. Но если в Светкиных глазах искрилось самолюбование, то в Катиных — светилась тихая, всепонимающая глубина. Она была той, кому доверяли секреты, плакали в жилетку и бежали за советом. Андрей, новый мальчишка с третьего этажа, пришедший в середине девятого класса, сразу пополнил свиту Светланы. Он был не как все: не толкался, не кричал глупости, а просто смотрел на неё с другого конца спортзала, сжимая в руках мяч. Этот молчаливый, сосредоточенный вос