Ирина Харчевникова

Дом встретил её тишиной. Лариса закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Три недели. Три недели, как мамы не стало. А она только сейчас смогла приехать – разобрать вещи, решить, что делать с домом. Костя позвонил вчера, сказал, что не вырвется из Новосибирска раньше февраля. Голос у брата был виноватый, и Лариса его понимала. Она сама была виновата куда больше. Холодильник гудел на кухне – ровно, монотонно, будто не знал, что хозяйки больше нет. На вешалке у двери висела мамина куртка – тёмно-синяя, с потёртыми рукавами. Лариса помнила, как покупала её лет семь назад. Мама тогда отнекивалась: «Зачем мне новая, эта ещё хорошая». Но потом носила – каждую зиму. Она прошла в комнату, включила свет. Всё как было: кружевные салфетки на телевизоре, фотографии в рамках на стене, герань на подоконнике – засохшая. Никто не поливал три недели. Лариса набрала воды в стакан, полила цветок, хотя понимала, что поздно. Но рука сама потянулась. Мама так делала – каждое утро. На стене висели

Звонок раздался в шесть утра. Я ещё пыталась заснуть после бессонной ночи — накануне отец не отвечал на звонки. Потом перезвонил, сказал, что телефон разрядился. Голос был странный, глухой. Но я поверила. Хотела поверить. Звонила соседка. Тётя Зина. Голос дрожал. – Верочка, приезжай. Скорая забирает Семёна Павловича. Он упал на кухне. Дальше — как в тумане. Такси. Больница. Приёмный покой. Врач с усталым лицом, слова-обрывки: «сердце», «срочная операция», «шунтирование». Я подписывала бумаги. Руки не слушались. Ручка выскальзывала из пальцев. Отца увезли в семь тридцать. Я видела, как он посмотрел на меня перед тем, как каталку вкатили за двойные двери. Не страх — виноватость. Три месяца он скрывал, что болит. Три месяца говорил «да нормально всё, Верка, не выдумывай». Я звонила каждый вечер. Спрашивала, как дела. Он отвечал: «Порядок, доча. Борщ сварил. Телевизор смотрю». И я верила. *** Секундная стрелка дёргалась с тихим щелчком. Каждый раз — маленький удар по вискам. Я сидела в за

Кабинет выглядел так, будто из него уже выселились. Коробки у стены, пустые полки, голый стол. Только фикус в углу ещё держался – за сорок лет врос корнями в этот линолеум. Зинаида Павловна сидела за столом и перебирала бумаги. Карточки, справки, направления – всё, что накопилось за последние месяцы. Надо было разобрать до конца дня. До конца всего. Тридцать первое декабря. Последний рабочий день. Странное ощущение. Сорок лет она приходила в этот кабинет. Сначала – молодой девчонкой, которая боялась перепутать диагнозы. Потом – уставшей женщиной, которая научилась не бояться. А теперь – старухой, которой пора уходить. Она посмотрела на свои руки. Пальцы давно не разгибались до конца – сорок лет осмотров, пальпаций, записей. Тысячи горл, тысячи животов, тысячи спин. И вот – всё. За окном темнело. Декабрьский день короткий, к четырём уже сумерки. Во дворе поликлиники зажгли фонари, и снег в их свете казался жёлтым, как старая бумага. Зинаида взяла со стола очередную карточку. Почерк был

Тридцать первого декабря Зинаида Петровна проснулась с одной мыслью: сегодня она уйдёт из этого дома. Навсегда. Пусть на вокзал, пусть в больницу — куда угодно, лишь бы перестать быть обузой для собственных детей. Она села на кровати в комнате внука и обвела взглядом его плакаты на стенах. Какие-то незнакомые музыканты с татуировками, люди в страшных масках, надписи на английском. Восемнадцатилетний Димка теперь спал на раскладушке в зале, а она занимала его место уже четвёртый месяц. Четвёртый месяц. Сто двадцать дней чужой жизни. — Мам, ты чего там затихла? — заглянула в комнату дочь Людмила. — Обедать будешь? — Буду, куда денусь, — ответила Зинаида Петровна и медленно поднялась. В коридоре она услышала, как Димка что-то говорит отцу на кухне. Слов было не разобрать, но интонация понятная. Недовольная интонация. И правильно, между прочим. Парень молодой, ему девушку привести некуда, а тут бабка в его комнате со своими таблетками и тапочками. — Садись, мам, я тебе супу налила, — сует