Людмила Мунтян Щербина

Вечерняя прохлада, пропитанная запахом хвои и влажной земли, спускалась на затерянную заимку Лыковых. Карп Осипович, его сыновья Савин и Дмитрий, а позже и выносливая Агафья, знали: пора. Пора ставить пасти. Не спеша, с вековой мудростью, унаследованной от предков-староверов и выстраданной в таёжной глухомани, они выбирали места. Не абы где. Тропа. Узкая, почти невидимая городскому глазу, протоптанная косулями к водопою у ручья, или та бороздка в снегу меж корней, где пробирался соболь за мышами, или следок горностая, петляющий меж валежника. Здесь, где зверь терял бдительность, привычно ступая по своему пути, и должна была раскрыться глиняная пасть. Работа начиналась с первыми заморозками, когда земля сковывалась, но еще поддавалась лому и заступу – тяжелому, похожему на мотыгу, но с острейшим лезвием, инструменту, который они выковали сами из обломков, принесенных тайгой. Удары глухо отдавались в тишине. Тук... Тук... Тук... Ритм жизни, ритм надежды на мясо и шкурку. Рыли

1978 год, Сибирь. Вертолет ревел над зеленым океаном тайги. Пилот, разведывая точки посадки для экспедиции, вел машину над хаосом хребтов, речных петель и непроходимых болот. Места глухие, первобытные. 250 километров до людей, лишь ветер и волки воют. И вдруг - блеснуло внизу рукотворное пятнышко. Среди вековых кедров на склоне горы, где Еринат в Абакан впадает, летчик увидел поле и крышу избы. Заинтригованные геологи упросили пилота сесть поближе, где возможно. Сели ниже в нескольких километрах и несколько часов карабкались в гору пешком, сомневаясь - не почудилось ли? Не почудилось. Избенка стояла, вросшая в склон, слепая и глухая, сложенная из кривых плах, земли, всего, что тайга дала. Рядом нехитрое поле - жалкие грядки с чахлой картошкой, коноплей, дикой рожью. И тишина. Такая тишина, что слышно, как сосна иголку роняет. Потом – шепчущиеся голоса. Сдавленные, словно из-под земли. Вот и дверь, никто не вышел, открыли сами. Внутри – полумрак. Глазам с солнца надо привыкну