Наталья Анцупова(Чернова)

Сахар прыгал от 4 до 12 — пока не добавила ЭТО в утренний кофе. Стабильность за 5 дней! Помню тот день, когда эндокринолог посмотрела на мой дневник сахара и покачала головой: «У вас как на американских горках. Утром 6, в обед 11, к вечеру снова 5. Организм в стрессе». Мне 58, диабет 2 типа уже три года. Я старалась: таблетки пила, диету соблюдала. Но сахар жил своей жизнью. То взлёт, то падение. От этих качелей постоянно кружилась голова, хотелось сладкого, настроение скакало. «А что вы пьёте утром натощак?» — спросила врач. «Кофе с молоком». «Вот вам и ответ». Врач дала мне список из пяти добавок. Сказала: выбирай любую или комбинируй. Главное — каждый день, в течение минимум двух недель. Это было первое, что я попробовала. Половина чайной ложки корицы в утренний кофе. Почему корица работает: Мой опыт: Первые три дня ничего особенного не заметила. Но на четвёртый день измерила сахар через час после завтрака — 7,2 вместо обычных 9,5! Я не поверила, перемерила. Точно 7,2! К концу недел

В кухне стоял тяжелый, неподвижный воздух. Пахло не ужином, а валокордином и старой бумагой — запах квартиры, где люди не живут вместе, а мучительно сосуществуют. Нина Петровна сидела прямо, сцепив пальцы в замок. Она не плакала. Лимит слез был исчерпан еще месяц назад. В прихожей грохнула дверь, сотрясая стены. — Свет, я так больше не могу, — голос зятя, Вадима, звучал глухо и зло. — Я иду домой как на эшафот. У нас не семья, у нас коммунальная склока. — Вадик, тише, пожалуйста, — привычно зашептала дочь. — Плевать я хотел! — Вадим вошел в кухню, даже не кивнув теще. — Мне тридцать пять лет. Я плачу кредит за этот чертов евроремонт, я пашу без выходных. А прихожу — и натыкаюсь на тонометр на обеденном столе! Нина Петровна медленно убрала прибор в футляр. — Ужин на плите, — сказала она ровным голосом. — Не надо нам твоего ужина, — отрезал зять. — Мы в ресторане поели. Свет, говори. Света вошла следом. Она выглядела измотанной, но в глазах читалась новая, холодная решимость. Она села на

«У мамы всё нормально», — говорил брат таким тоном, будто закрывал крышку кастрюли: хлоп — и больше не булькает. Я слышала это «нормально» уже третий месяц подряд. Оно приходило ко мне голосом Серёжи в мессенджере, короткими звонками на бегу, иногда — смайликом «👍». Нормально. Всё нормально. Не драматизируй. Ты же знаешь маму: она сама не любит суеты. А я знала маму другой. Моя мама, Галина Павловна, могла не любить суету, но она никогда не любила пустоту. В квартире у неё всегда что-то шуршало: пакет с яблоками в прихожей, банка с компотом на кухне, полотенце на батарее, которое «пусть подсохнет». И холодильник… холодильник у мамы был как маленький семейный архив: там всегда лежало «на всякий случай». Поэтому, когда Серёжа снова сказал: «У мамы всё нормально», я вдруг поймала себя на глупой, очень бытовой мысли: А что у неё в холодильнике? Не в смысле «какой сыр» и «какая колбаса». А в смысле — есть ли там жизнь. Есть ли там еда. Есть ли там след того, что о человеке помнят. Я не ска

«Снег, пепел и прощение» Часть первая: Зимний вынос Мороз хрустел под сапогами, как стекло. Ветер рвал платок с головы Алины, обжигал щёки, впивался в тонкое пальто — единственное, что она успела накинуть, прежде чем её вытолкнули за порог. За спиной — дверь, захлопнувшаяся с таким лязгом, будто закрывалась не на замок, а на замок вечности. — Убирайся! — кричала свекровь, Елизавета Петровна, из окна второго этажа. — Ты развалила моего сына! Ты нищая, безродная, без профессии! Дом мой — не приют для бродячих кошек! Алина стояла на крыльце, прижимая к себе двух маленьких детей — шестилетнего Матвея и четырёхлетнюю Соню. Они дрожали, заплаканные, испуганные. В руках у неё — потрёпанная сумка с парой пелёнок, детским питанием и фотографией мужа, погибшего полгода назад в автокатастрофе. Она не просила милостыни. Она просила лишь остаться в доме, где родились её дети, где она ухаживала за больным свёкром до его последнего вздоха, где работала без отдыха, чтобы не быть «обузой». Но Ел