Геннадий Свищёв

Согласно опросам последнего года, большая часть российских водителей стараются заправляться на одной и той же заправке. Считается, что машина как бы привыкает к топливу определённого качества, подстраивается электроника и датчики. Ну и, конечно, определённый уровень доверия к качеству бензина. Что касается октанового числа топлива, то тут мнения респондентов кардинально разошлись. Многие автолюбители считают, что лучше заправляться А-92: такой бензин дешевле и стабильнее по качеству, нет паровых пробок и более-менее полное сгорание топлива. Оппоненты, предпочитающие А-95, тоже по-своему правы. Если по паспорту на автомобиль можно лить и 92-й, и 95-й, то лучше всё же выбрать топливо с более высоким октановым числом. Оно чуть дороже, но расход получается меньше, лучше тяга и приёмистость двигателя. Всё вышесказанное справедливо, если заправляться на какой-нибудь эксклюзивной, брендовой заправке, где 92-й бензин часто стоит дороже 95-го на обычной дорожной заправке. Но сейчас речь об обыч

Приехал ко мне на дачу старый друг, Ганс. Немец, педант, инженер на заводе BMW. Решил посмотреть на «настоящую русскую зиму». Сидим, уплетаем блины с вареньем, смотрим на сугробы. Красота, тишина. Тут звонок в дверь. Заходит сосед, дядя Витя. Шапка набекрень, глаза горят, от ватника холодом веет. — Выручай, сосед! Сруб привезли на баню, а погоду обещают — метель завтра. Трактор не проедет. Надо сегодня раскидать и собрать, пока не замело. Я даже чай не допил. Встаю, надеваю куртку. Ганс смотрит на меня удивленно: — Куда ты? Это же не твоя баня. — Пошли, — говорю, — работать будем. Трудотерапия на свежем воздухе. Выходим на улицу, а там уже… муравейник! Сосед Петрович с сыновьями бревна таскает. Дед Иван, которому 80 лет, ходит с топором, пазы проверяет — командует. Молодежь джут раскладывает. Работа кипит так, что пар идет. Без лишних слов, без перекуров, слаженно, как будто мы эту баню всю жизнь строили. Ганс сначала стоял в своем модном пуховике, глазами хлопал. Потом ему стало стыдн

Элен выскочила из бани, сбила три таза и рванула в сугроб. В простыне. При минус тридцати. А через пять минут сидела в предбаннике, ревела и твердила: «Мама, merci...» Сейчас расскажу по порядку. Элен работает со мной в одном офисе. Приехала в командировку из Парижа на неделю. Я говорю: «Поехали в моё село, к родителям. Один вечер потратим, будет тебе СПА». Она согласилась. Мороз, стол и «У вас что, свадьба?» Приехали поздно. Мороз градусов тридцать. Родители выскочили встречать. Мама схватила Элен в объятия — она вся сжалась, французы так не делают. — Здравствуй, доченька! Бегом в дом! Дома на столе — картошка, грибы, капуста, сало, пироги. — У вас праздник? — спросила Элен. — Нет, ты приехала. Она ест маленькими кусочками. Мама смотрит, качает головой, подкладывает ей мясо. Она отказывается — бесполезно. Поели. Мама говорит: — Баня готова. Девчонки, пошли париться! Элен обрадовалась. Достала купальник, полотенце, тапочки. Я на неё смотрю и думаю: «Сейчас будет весело». Веники, котор

Представьте себе эту сцену. Не киношную, где играет пафосная музыка, а реальную, пахнущую махоркой, потом и морозным степным воздухом. 31 января 1943 года. Штаб Донского фронта в Заварыкино. Дверь открывается, и вводят человека, который еще вчера держал в руках судьбы сотен тысяч людей, а сегодня выглядит как побитая собака. Фридрих Паулюс. Первый в истории Германии фельдмаршал, сдавшийся в плен. Напротив него — Константин Рокоссовский. Красавец, статная фигура, человек, прошедший через жернова репрессий и вернувшийся, чтобы ломать хребет вермахту. Многие любят рассуждать, что должен чувствовать победитель в такой момент. Триумф? Злорадство? Желание унизить того, кто пришел на твою землю убивать? Забудьте. Это эмоции для дилетантов. Профессионалы войны мыслят иначе. Я много лет занимаюсь историей той войны и каждый раз, натыкаясь на стенограммы и воспоминания об этой встрече, поражаюсь одной вещи. Рокоссовский, увидев «свежеиспеченного» фельдмаршала, не стал читать ему нотации о морали

Случилось это в деревне Заречье, что стоит на самом краю болот. Деревня старая, половина домов — пустые, с заколоченными окнами, живут в основном дачники летом да несколько пенсионеров на постоянке. Одним из таких был Игнат. Бывший механик, после инсульта прихрамывающий и говорящий чуть замедленно, он перебрался из города в родительский дом, чтобы доживать в тишине. Тишина, впрочем, давила. Единственным живым движением в его мире стали аисты. Пара белых аистов много лет гнездилась на старом, покосившемся столбе у соседского пустующего дома. Гнездо было огромным, ветвистым, похожим на небольшой остров из хвороста. Игнат наблюдал за ними из своего окна. Он знал их расписание: прилёт в апреле, шумные танцы, откладка яиц, высиживание. Потом — появление птенцов, их неуклюжий рост, первые попытки встать на краю гнезда. И наконец, отлёт в конце августа. Опустевшее гнездо тогда казалось ему дырой на небе, символом окончательного ухода. В тот год, в конце июля, случилась беда. Начался сильн