Людмила Ткаченко

Ресторан «Золотой лев» утопал в ароматах лилий и дорогого парфюма. Анна Сергеевна сидела во главе стола, прямая, как натянутая струна. Сегодня ей исполнилось шестьдесят. На ней было темно-синее платье из плотного шелка и жемчужная нить — подарок покойного мужа, который она берегла для особых случаев. По правую руку от неё сидела дочь Леночка, чей взгляд постоянно метался от тарелки к мужу, будто она искала в его лице одобрения на каждый глоток воды. По левую — зять, Виктор. Виктор был воплощением успеха 2026 года: идеально подогнанный костюм, часы стоимостью в хорошую квартиру в провинции и голос, который не знал сомнений. Он владел логистической империей, которую, по его собственным словам, «поднял с колен в самые темные времена». — Ну что, господа, — Виктор поднялся, слегка покачивая бокал с янтарным виски. Его голос мгновенно заглушил разговоры гостей. — Сегодня мы празднуем юбилей нашей дорогой Анны Сергеевны. Шестьдесят лет… Цифра солидная, почти антикварная. Гости вежливо посмеял

Отдохни, мама - глава 3 (финал) НАЧАЛО Она не простила. Она уже начала войну. Следующие три месяца слились в один долгий бой. Анна приезжала каждую неделю – с новыми документами, новыми вопросами, новыми победами. Маленькими, но победами. Первая – запрос в суд. Ответ пришёл через две недели: решения о признании Галины Сергеевны Михайловой недееспособной не существует. Никогда не выносилось. Ни в одном суде страны. – Вот, – Анна положила бумагу на стол. – Официальный ответ. Теперь у них нет оснований вас держать. Галина смотрела на печать, на подпись, на слова «не значится». Три месяца она слышала: «У нас документы», «Ваша дочь оформила», «Вам не положено». А теперь – вот оно. Чёрным по белому. Документов нет. Никогда не было. – Что дальше? – тут же спросила она. – Дальше – заявление в прокуратуру. Незаконное лишение свободы. И параллельно – иск о признании сделки недействительной. – Квартира? – Да. Я уже заказала почерковедческую экспертизу. Сравнят вашу подпись на доверенности с обра

Оля медленно и неуклюже снимала перчатки, будто пальцы ей больше не принадлежали. После операции руки дрожали так, что хотелось спрятать их в карманы, но лицо оставалось ровным, собранным, почти холодным — как маска, привычная за годы. Она только что сделала работу, где один неверный миллиметр мог стоить человеку жизни. Тамара крутилась рядом. Стройная, подвижная медсестра, с глазами, которые замечают всё, она шептала: — Олечка… вы же волшебница, честное слово… я таких рук в жизни не видела. В её восхищении не было лести — только искренний, чуть детский восторг, который невозможно сыграть. Оля вытерла ладони, бросила взгляд на Тамару и устало, но мягко улыбнулась уголком губ. — Тамар, не надо… — сказала она. — Дай мне час тишины. Без звонков. Без “там вас просят”. Просто час. Поняла? Тамара кивнула быстро, почти как в армии: — Приказ понят. Никого к вам не подпущу. Оля так и жила — в порядке. Даже когда ноги подкашивались, она умела расставить всё по местам: инструменты, мысли