Людмила Тыква (Замесова)

— Ну и холодину заворачивает, Степаныч, ты погляди... Не к добру это небо желтеет, ох не к добру. — Да брось ты каркать, Игнат. Зима как зима. — Нет, ты послушай, как воет. Будто не ветер в трубе, а души неупокоенные. Бабка Василиса сказывала, что такая погода бывает, когда Лес сердится. — На кого ему сердиться-то? На нас, грешных? — А может, и на нас. Или на бирюка этого, Архипа. Видел я его вчера. Стоит у кромки леса, руками машет, будто с невидимками разговаривает. Тьфу, прости Господи. Точно накличет беду он на нашу Низину. — Злой ты, Игнат. И язык у тебя злой. А дед... он просто не такой, как все. — Не такой... Нелюдь он, вот что я тебе скажу. И звери его за своего держат, и погода его слушается. Вот помяни мое слово, Степаныч: пока он здесь, покоя нам не видать. В том суровом и забытом богом краю, где старые ели подпирают мохнатыми лапами низкое свинцовое небо, а ветер поет свои бесконечные, тоскливые песни в каменных ущельях, стояла деревня. Официального названия у нее, по сути

— Ты уверен, Петрович? До ближайшего асфальта сорок километров. Если снегом заметёт, ты тут как на острове будешь. Связь и та — только с сосны ловит, если повезёт. Пашка, водитель старого «ГАЗона», с сомнением пнул колесо своего грузовика, оглядываясь по сторонам. Вокруг стояла звенящая тишина, которую нарушал лишь треск остывающего мотора да далекий крик кедровки. — Я не Робинзон Крузо, Пашка. И снега я не боюсь, — ответил Виктор, затягивая лямку на старом вещмешке. — Я сорок лет под землёй провёл, в шахте, где темнота такая, что её ложкой можно есть. Там воздух спёртый, тяжёлый, с привкусом угольной пыли и страха. А тут — небо. Посмотри, какое высокое! Тут дышать можно. Тут воля. — Ну, смотри. Дело хозяйское, — вздохнул водитель, вытирая руки промасленной тряпкой. — Если что — сигнал давай через лесничего. Он раз в неделю мимо проезжает, проверяет делянки. Я ему скажу, чтоб приглядывал. — Спасибо тебе. Ступай, а то темнеет рано. Виктор захлопнул тяжёлую, обитую ржавым железом калитк

Солнечный луч сползал с подоконника кабинета терапевта, выхватывая из полумрака частицы пыли. За дверью, в коридоре, стих последний кашель, затихли неспешные шаги. В поликлинике маленького шахтерского городка Зареченска день клонился к вечеру. — Следующий! — крикнула медсестра Валентина Петровна, женщина с суровым лицом, и вышла из кабинета. Она знала, что пациент этот — особенный, и оставила врача наедине с визитером. В кабинет вошел мужчина. Он был высок, широк в плечах, его черная кожаная куртка была небрежно накинута на плечи, а поношенные джинсы с запахом бензина и дороги резко контрастировали с казенной чистотой белых стен и запахом хлорки. — Здравствуйте, — сказал он низким, немного хрипловатым голосом и, не дожидаясь приглашения, опустился на стул, который жалобно заскрипел под его весом. Анна — врач Анна Сергеевна — подняла глаза от заполненной карты. Свет от настольной лампы падал на ее руки, тонкие и нервные, и на золотое обручальное кольцо, которое она давно перестала зам