Писатель | Медь

Три месяца я молчала. Три месяца считала каждое яйцо, каждый литр молока, каждую банку, что спускалась в погреб осенью. Куры несутся хуже, козы дают меньше молока. А Зинаида все так же пьет мой чай с моим вареньем. И подруги ее приезжают каждые выходные «поддержать Зиночку в трудную минуту». Какая минута, когда прошло уже сто дней? С утра я доила Майку и Стрелку. Руки гудели от усталости, а в голове ворочались тяжелые мысли. Но я уже знала, что сегодня скажу. Скажу то, что давно надо было сказать. Федя ушел в самый конец нашего участка чинить забор. Бродячие собаки повадились ломать его каждую ночь. Зинаида спала до десяти, потом она выплывала на веранду в халате, который я дала ей еще в первую неделю. Сказала, мол, «пока вещи не привезут». Вещи не привезли. Халат стал ее, и веранда стала ее, и лучшее кресло у окна, и привычка включать телевизор на полную громкость. Я вошла в дом, когда она намазывала на хлеб масло с палец толщиной. Масло я сбивала сама летом из сливок, которые собирал

Звонок раздался в половине седьмого утра, и Геннадий Петрович сразу понял, что что-то случилось. Светлана никогда не звонила так рано. - Пап, я не могу больше, - всхлипнула дочка. - Ты можешь приехать? Он приехал к ней через сорок минут. Внук Кирилл, десятилетний мальчишка, открыл дверь. - Деда, мама в комнате, - сообщил он. - Она со вчерашнего вечера все плачет и плачет… На кухонном столе лежала стопка бумаг. Договоры, квитанции, какие-то распечатки с мелким шрифтом. Геннадий Петрович взял верхний лист и пробежал по нему глазами. Потом второй. Третий… Сорок лет он проработал на хлебозаводе инженером-технологом. Сорок лет читал техническую документацию, ГОСТы, акты проверок. Он умел видеть то, что прячут за официальным языком. То, что он увидел сейчас, заставило его сесть. Вскоре на кухню вошла Светлана. - Пап, я хотела сама разобраться… - нерешительно начала женщина. - Думала, еще чуть-чуть, еще немного, и я все закрою. Там же было совсем немного, когда все начиналось. Он молча указал

- Я больше не вернусь, - у Веры по спине пробежал холодок от своих же слов. - Никогда! Женщина отправила голосовое, выключила телефон и села на скамейку. До отправления ее автобуса был еще целый час. Под ребрами ныл синяк, образовавшийся от вчерашней мужниной руки. Она старалась не обращать внимание, но рука сама тянулась к нему, как к больному зубу. Билет она купила на первый попавшийся рейс в маленький приморский городок, находящийся далеко отсюда. В ее дорожной сумке лежала смена белья, кое-какая одежда и пара книг. А на телефоне у нее были фотографии каких-то документов мужа. Их Зоя зачем-то сфотографировала вчера после очередной ссоры с Геннадием. А потом испугалась, слишком уж серьезную должность занимал ее муж, и слишком темные дела за ним водились… Ей очень хотелось верить, что искать и возвращать ее Геннадий не станет. В автобусе рядом с Зоей села женщина ее возраста. В дороге они разговорились, и женщина сказала, что ее зовут Вера, она возвращается с похорон матери. К концу

- Ты бы хоть брови выщипала, что ли… - сказал муж. - Смотреть на тебя страшно. - Чего-чего? - переспросила я, хотя прекрасно все расслышала. - Ничего. Забей, - Славик махнул рукой и ушел в комнату. Он ушел, а я задумалась. - Может, он прав? - подумала я. Я действительно смотрела на себя в зеркало дольше тридцати секунд примерно... никогда. Утром я чистила зубы, наносила на лицо «умывалку», собирала волосы в хвост и бежала на работу. Работала я поваром в недешевом ресторане, но Славик туда не ходил. Поэтому для него я была просто женой, на которую ему вдруг стало «страшно смотреть»... Я попыталась последовать совету мужа и забить. Но у меня ничего не вышло. Вскоре Славик посмотрел на мои руки и болезненно скривился. Ногти у меня были короткие, без маникюра. Но в целом это были руки как руки, профессиональные руки повара. Руки, которые кормят нас с ним последние пять лет, в то время как его университетская зарплата покрывает разве что мелкие расходы. - Маникюр, вообще-то, существует в пр

- Ты что делаешь?! - голос Евгении Дмитриевны, вдруг взлетел куда-то вверх к потолку, в какой-то совершенно уже птичий регистр. - А? Что молчишь? Я тебя спрашиваю! Мой сын Вовик стоял в углу, вжавшись в стену. Маленький, перепуганный, он смотрел на бабушку во все глаза... Ему было четыре с половиной года, и «преступление» его заключалось в том, что он только что разлил компот на диван. Я резала огурцы для салата, когда услышала вопли свекрови, и поспешила в гостиную. Вообще-то, я собиралась провести этот субботний вечер мирно. Муж мой Артем уехал за продуктами, свекровь приехала «помочь с ребенком», а я, наивная, решила, что все будет хорошо. Судя по всему, я ошибалась… - Что тут у вас случилось? - спокойно спросила я. - Вот! - свекровь указала на диван с видом следователя, который обнаружил важную улику. - Полюбуйся! Вовик еще сильнее вжался в стену и потупился. Пятно было как пятно. Обыкновенное пятно, легко отстирывается обычным мылом с отбеливателем. Об этом я и сказала свекрови. -

- Не мельтеши перед глазами! - рявкнул сосед. Я невольно застыла посреди собственной гостиной с чашкой чая в руках. Коля развалился на нашем диване, а глаза его, маленькие, утопленные в щеках, как изюм в тесте, смотрели на меня с таким искренним возмущением, словно это я вломилась к нему в дом. А не он уже третий месяц почти безвылазно торчал в моей гостиной. Шестимесячный живот мой натягивал халат, и ребенок внутри ворочался, явно тоже недовольный децибелами. - А… можно мне пройти в свою комнату? - стараясь сохранять спокойствие, спросила я. - Можно, - сердито буркнул Коля, - только не мельтеши ты ради бога, ладно? Смотреть же мешаешь! - Ну, с учетом того, что летать я не умею, да и заклинание невидимости мне неизвестно, мне все-таки придется еще пару раз тебя потревожить, - отозвалась я. Коля смерил меня недовольным взглядом, но ничего не сказал. - Вадик, - сказала я вечером мужу, когда Коля, который жил через стенку, наконец убрался к себе в свою берлогу. - Вадик, это невозможно. Му

Нине Сергеевне исполнилось семьдесят два года, и она давно перестала считать это событие праздником. День рождения… Ну и что? Поздравит соседка Зоя, принесет пакетик карамелек «Гусиные лапки», которые обеим нечем жевать. Медсестра Оленька зайдет с утра, скажет: - Нина Сергеевна, с праздничком вас! И убежит по своим делам. Нянечки, может, споют «Каравай», если вспомнят. Вот и весь праздник. Дом престарелых «Тихая гавань» стоял на окраине маленького города, названия которого Нина так и не запомнила за три года, что жила в нем. Да и зачем? Она все равно никуда не выходила. Артрит скрутил пальцы так, что даже чашку с чаем приходилось держать обеими руками. А ведь когда-то эти пальцы летали по клавишам. Когда-то она учила детей слышать музыку, не просто звуки, а именно музыку, ту, что живет между нот. Теперь пальцы не слушались, но фортепиано часто снилось ей по ночам. Единственное, что Нина Сергеевна берегла, это потертая шкатулка из карельской березы. Когда-то ее подарил Андрей, давно, це

Она просто примерила твою блузку! - воскликнул муж. - И ничего с ней не сделалось. Я тяжело вздохнула. - Боря, это была шелковая блузка. Я ее три года берегла для особых случаев… - Ой, да не начинай ты! - Я ничего не начинаю! - серьезно сказала я. - Но на моей вещи, дорогой, между прочим, теперь пятно размером с Каспийское море! Во взгляде Бориса читалось то особенное «мужское» недоумение, такие взгляды обычно предшествуют всяким обидным фразам. Борис, впрочем, был слишком воспитан, чтобы произнести ругательство вслух. - Ну и что? - пожал он плечами. - Постираешь, да и все. - Я пробовала его отстирать! - чуть не плача, сказала я. - Но оно, представь себе, не отстирывается! - Ну другую блузку купишь… Тоже мне нашла трагедию вселенского масштаба. Вот вечно вы, женщины, как выдумаете… Он покачал головой и вышел из комнаты, прикрыв дверь с такой демонстративной мягкостью, что хотелось запустить в нее чем-нибудь тяжелым. Жанна была младшей сестрой Бориса, он ее обожал просто до безумия и, р

Катя рисовала солнце с кривыми лучами, высунув язык от усердия. Саша смотрела на нее макушку и вдруг поймала себя на том, что она совершенно не похожа на свекровь. Мысль лениво скользнула по сознанию и ушла. Ну мало ли... Гены - штука капризная. - Тетя Саша, а ты любишь море? - спросила девочка. - Люблю. - А меня возьмешь, когда поедешь? Катя подняла глаза, серые, с желтыми крапинками. Точно такие же, как у Вадима. Саша тогда подумала, надо же, как девочка похожа на брата… Ну, бывает. - Обязательно, - улыбнулась она. Саша была замужем за Вадимом уже месяц, жили они отдельно. Свекровь Ирина Павловна была довольно приветлива с ней, но дистанцию все же держала. Про внуков она при Саше не заговаривала, а когда та однажды начала говорить о том, что хотела бы родить ребенка, Ирина Павловна вдруг уронила ложку и переменила тему. - Да куда вам торопиться-то? - рассмеялась она. - Вы еще молодые, поживите для себя. Вадим потом объяснил: мама просто устала. Катюша - ее поздний ребенок, случайный,

- Ты хочешь отравить Артема?! - возмутилась Татьяна. - И в мыслях такого не было, - спокойно отозвалась я. Она подошла ближе и ткнула пальцем в миску с фаршем. - А это что у тебя такое? - подозрительно сощурилась она. - Фарш, - ответила я. - Я вижу. Из магазина поди?! - Да. Она с ужасом посмотрела на меня. - Боже мой… Лена… Да в своем ли ты уме?! - А что не так с магазинным фаршем? - поинтересовалась я. - Как это что не так? Там же сплошная… - Я всегда беру фарш в магазине, - перебила я, - никто, слава богу, не отравился. - Это пока! - воскликнула Татьяна. Я ничего не ответила, и она продолжила: - Лена, ты что, правда не в курсе, из чего они этот фарш делают? - И из чего же? - спросила я. Она округлила глаза и принялась рассказывать. Оказывается, она смотрела по телевизору какое-то расследование, и там говорили, что фарш, который поступает на прилавки, сделан… - Из крысиного мяса! - почти торжественно сказала Татьяна. - Ты представляешь? Крысы же там бегают! И падают в мясорубку! Я сво