Всем кто связан с морем.

Алексей Тузов ГЛАВА 60? ЛЕГЕНДА О СПЯЩЕМ КРАСАВЦЕ И СТРАТЕГИЧЕСКОМ ЗЯТЕ «И о гроб невесты милой Ударился всей силой. Гроб разбился. Дева вдруг Ожила. Глядит вокруг Изумленными глазами...» (А.С. Пушкин, «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях») Мичман Ж. был не просто человеком. Он был ходячим, но редко бодрствующим парадоксом. Если обычные люди делят жизнь на сон и явь, то Ж. существовал в третьем агрегатном состоянии — в состоянии тактического анабиоза. Он не спал в общепринятом смысле. Он отсутствовал. Его тело, обтянутое черной формой, находилось здесь, на пирсе или в отсеке, но сознание дрейфовало где-то в районе Марианской впадины, разглядывая сны о чем-то теплом и пушистом. Карасёвка и клиническая смерть Еще когда он был матросом-карасем, его били. Били не со зла, а с отчаянием реаниматологов, пытающихся запустить сердце мертвеца. Он засыпал в строю. Он засыпал на ходу. Он засыпал, стоя на "баночке" дневального, и падал, сохраняя идеальную осанку, как падающая Пизанская башня, если бы та была сделана из ваты. Его будили всей сменой. Это напоминало экзорцизм. Старшина лупил его по щекам так, что эхо гуляло по казарме. — Встать! — орала гипербола в лице старшины. Тело Ж. вздрагивало. Он делал страшный, судорожный вздох: — Хххх-аааа! Глаза вылезали из орбит. Он возвращался в реальность, как водолаз, которому перерезали шланг, и он чудом всплыл с глубины километра. Он жадно хватал ртом воздух, оглядываясь с ужасом: «Опять этот мир?! За что?!» Но уже через секунду его веки, тяжелые, как крышки ракетных шахт, снова смыкались. Мичманский дзен и ритуал доклада Он остался на сверхсрочную. Стал мичманом. Сменщик его — такой же тертый жизнью мичман, но с нервным тиком — уже не бил его руками. Он использовал нанотехнологии садизма. Будил он его с помощью пульверизатора для цветов, настроенного на режим «ледяной туман», или китайским электрошокером, треск которого напоминал замыкание всей энергосистемы корабля. Ж. подскакивал, хрипел, пускал слюну и... шел на доклад. Самое страшное зрелище — это доклад спящего. Картина маслом: пирс, ветер, построение. Мичман Ж. строевым шагом (на автопилоте) подходит к командиру боевой части на пирсе. Он вскидывает руку к козырьку. — Товарищ каптан третьего ранга! Боевой расчет построен... Личный состав... И тут, на середине фразы, батарейка садится. Рука замирает у виска. Глаза стекленеют. Он спит. Стоя. С рукой у головы. С открытыми глазами. Командир БЧ, не меняя выражения лица, делает короткое, отработанное годами движение — хлесткую пощечину наотмашь. ШМЯК! Ж. даже не моргает. Он просто перезагружается и продолжает ровным голосом, без паузы: — ...состав в наличии, больных нет, замечаний нет! — Вольно, — говорит "бычок". Ж. опускает руку и, разворачиваясь, засыпает в процессе поворота кругом. Однажды рядом ошвартовалась лодка из другой дивизии. Экипаж — интеллигенты, срочников - ноль, только одна белая кость. Они увидели этот ритуал. Утро. Построение. Мичман Ж. спит во время осмотра экипажа. Старпом бьет пощечиной его по лицу. Ж. рапортует. Соседи были в ужасе. Это же неуставные отношения, возведенные в абсолют! Это унижение человеческого достоинства! Они накатали «телегу» в штаб флотилии. Мол, на соседнем борту процветает средневековье и мордобой. Ответ из штаба пришел лаконичный, как выстрел в голову. Им посоветовали идти по известному навигационному вектору икс, игрек и и-краткое, и добавили устно: — Это не мордобой. Это реанимационные мероприятия. Не трогайте традиции того экипажа по отношению к Ж., это несущая конструкция флота. Почему его терпели? Почему этого сонного ленивца, который мог проспать конец света, не выгнали с волчьим билетом? О, тут в дело вступала высокая политика и низкая семейная драма. Дело в том, что мичман Ж. был Зятем. Единственным зятем грозного Адмирала, командующего всем, что движется и плавает в этом секторе Галактики. У Адмирала была дочь. Назовем её Змеищей. Характер у неё был такой, что даже сам златопогонный папаша предпочитал командовать ядерными силами из бункера, лишь бы не пересекаться с дочуркой на кухне. Она пилила. Она сверлила его хуже собственной жены. Она была метафорой бензопилы, одетой в юбку. Пять предыдущих женихов сбежали, двое — в монастырь, трое — в запой. И только мичман Ж. выдержал. Почему? Потому что он спал. Она орала на него — он спал с открытыми глазами и кивал. Она била посуду — он воспринимал это как колыбельную. Она устраивала истерики — он видел сны о рыбалке. Адмирал это понимал. Он осознавал, что мичман Ж. — это единственный буфер, сдерживающий его дочь от возвращения в отчий дом. Если выгнать Ж. со службы, он проснется, поймет, на ком женат, и сбежит. И тогда дочь вернется к папе. Этого Адмирал допустить не мог. Поэтому Ж. служил, и служит до сих пор. Его били и бьют по щекам, поливали и поливают водой, били и бьют током, но берегут как зеницу ока. Он есть залог спокойствия командования флота. И когда он стоит на вахте, пуская пузыри носом и опираясь лбом на пульт КСППО, весь флот знает: пока Ж. спит — граница на замке, и Адмирал (а с ним и весь флот) в полной безопасности. З.Ы. Что товарищи, знакомы с такими персонажами? Тут поделюсь секретом - я его нифига не выдумал, и лично знаком, и самолично бивал ладонями по щекам. И Ж. был единственной личностью, которую матрос Тузов имел честь хлестать, пытаясь вывести из состояния анабиоза, пробуждая во время автономки к смене...

Есть в городе Заозёрске (Заозерный, Мурманск-150, Североморск-7) улица матроса Рябинина. Многие и не знают, какой подвиг совершил матрос Рябинин. Да и не матрос он был, а старшина 1-й статьи. 📝 4 июля 1976 года во время нахождения на боевой службе подводной лодки К-387 проекта 671 РТ, при проведении приборки в 8-м отсеке произошло несанкционированное включение системы ЛОХ. При последовавшем аварийном всплытии в циркуляционную трассу главной энергетической установки попал воздух, что привело к нарушению режима теплоотвода и в конечном результате к разрыву главного конденсатора. При температуре 210 ⁰С, пар начал поступать в отсек. Пытаясь перекрыть паропровод, Рябинин стал вращать раскаленный маховик клапана голыми руками. Кипящая вода обожгла 87% кожи подводника, но он смог справится со сложной аварийной ситуацией ценой собственной жизни и спас экипаж. Старшина 1-й статьи Л. Рябинин получил смертельные ожоги, лодка осталась на ходу и вернулась в базу самостоятельно.

Пятый причал, снимали с недостроя на тропе Хошимина. На шестом стоит Тобол , плавбаза ПЛ, а на рейде Киев.

Алексей Тузов ГЛАВА 52 ПОЦЕЛУЙ «СИНЕВЫ» «Мы ошибаемся, когда думаем, что смерть впереди: большая часть ее уже позади. Все, что прожито нами, принадлежит смерти.» — Луций Анней Сенека Сентябрь в Гаджиево — это не осень. Это приговор лета. Мы наконец-то покинули относительно уютную казарму экипажа, где койки не качаются, а гальюн не нужно продувать, и отправились принимать борт. «Прощай, земля, привет, железо». Сначала мы приняли корабль у обычного пирса. Оживили его, вдохнули жизнь в механизмы. А потом прозвучала команда, от которой у бывалых холодеет в животе: — Приготовиться к перешвартовке! Идем на ракетный пирс. Мы встали к Стационарному причалу №6. Место легендарное и жуткое. Официально это «Пункт погрузки ракет», а неофициально — «Эшафот». Он стоит в бухте Ягельной так хитро, что ты работаешь как на сцене — прямо напротив окон штаба Флотилии. Загружали мы «изделия» 3М37 — ту самую Р-29РМ «Синева». Это вершина эволюции жидкостных ракет и кошмар для погрузочной команды: 40 тонн веса, три ступени и баки, набитые амилом и гептилом под завязку. Наша лодка — проект 667БДРМ "Дельфин" — несла их 16 штук Шестой ракетный пирс в Гаджиево — это место проклятое и почетное одновременно. Он стоит прямо напротив окон штаба Флотилии. То есть ты не просто работаешь с ядерным оружием, ты делаешь это под прицелом десятков адмиральских биноклей. Именно здесь происходит таинство — перезагрузка баллистических ракет. Операция, сравнимая по деликатности с нейрохирургией, которую проводят кувалдой в условиях шторма. Пирс этот — не плавучий. Он бетонный, стоит намертво, как памятник. А вот Кольский залив — он живой. Приливы, отливы, лодка «дышит», ходит вверх-вниз относительно бетона. Если на плавпирсе ты качаешься вместе с краном, то здесь всё должно происходить молниеносно. Секундное промедление — и 40-тонная дура либо не войдет в шахту, либо вырвет её с мясом. И тут началось. Едва мы привязались швартовами к этому бетонному эшафоту, на борт, как саранча, посыпались комиссии. Проверяющие всех мастей, штабные, флагманские спецы. Все нервные, все орут. Еще бы! Мы готовимся грузить не картошку, а межконтинентальные баллистические ракеты Р-29РМ «Синева». Любая ошибка здесь — и Гаджиево превратится в новый кратер на карте Луны, который будет светиться в темноте пару тысяч лет. Но самая большая «засада» была с людьми. Личного состава катастрофически не хватало. Старики ушли, дембель неизбежен. А на смену им пришел «молодняк». Я смотрел на них и узнавал себя годичной давности. Это были не матросы. Это были зомби. Они ходили по кораблю с таким видом, будто их только что из-за угла ударили по голове пыльным мешком, и они забыли выключить удивление на лице. Глаза стеклянные, рот полуоткрыт. Они путали нос с кормой, терялись в отсеках, как дети в темном лесу. А эти переборки! О, эти высокие комингсы люков! Молодой «карась» не перешагивает комингс. Он бьется об него голенью. С размаху. До хруста. Смотришь на их ноги — живого места нет, сплошная синева. А вертикальные трапы? Бывалый матрос слетает по ним вниз, не касаясь ступенек, на одних руках. А эти ползли, как парализованные пауки, цепляясь всеми конечностями, дрожа и потея от страха сорваться в трюм. И вот этим людям, которые еще вчера мамины пирожки ели, а сегодня не могут найти гальюн, предстояло участвовать в погрузке оружия Апокалипсиса? Нет. Их к ракетам подпускать было нельзя. У них еще не было допусков, не было мозгов, не было рефлексов. Они были просто «биомассой», которая создавала толпу в коридорах. Поэтому вся тяжесть, вся грязь и весь риск легли на плечи тех, кто уже умел ходить, не убиваясь об переборки. На нас. Нас было мало: я, Серега Кровяков и Серега Жебрутович. Последний вообще был не из команды «Старт», «интеллигенция», но тут не до жиру — помогал чем мог. Каждое утро начиналось как День сурка, только вместо музыки — рев сирены. Погрузка каждой ракеты — это целый ритуал. Сначала построение на пирсе. Ветер, холод, лица серые. Инструктаж. Короткий, как выстрел: «Не спать. Не тупить. Если увидите рыжий дым — бегите, хотя уже поздно». Затем — Корабельная боевая тревога. Это не учебная тревога, когда можно лениво натянуть штаны. Это боевая работа с оружием стратегического назначения. ПДУ (портативное дыхательное устройство) уже висит на боку, врезаясь в ребра. Из шхер достали ИДАшки (Изолирующие Дыхательные Аппараты). Рядом с проходом, в шаговой доступности, разложены КЗМ (Костюмы Защитные Морские). Это такие прорезиненные скафандры зеленого цвета. Лежат так, чтобы можно было впрыгнуть в них за секунды и «включиться». Все понимают: если рванет бак, КЗМ даст тебе минуту жизни, чтобы успеть помолиться. Перед началом работ – инструктаж. Офицеры умели «подбодрить». Они зачитывали нам «факты аварий». История про 6-й стационарный причал. При такой же загрузке ракета сорвалась со стропа. Удар о корпус лодки. Страшный звук рвущегося металла. И — течь окислителя. Мичман и два матроса, которые были рядом, мгновенно превратились в трупы. Не спасли даже хваленые костюмы. По инструкции этот прорезиненный скафандр должен держать химию какое-то время. Ага, держи карман шире. Байки гласят, что при прямом попадании амила он живет минуты две (а по факту – короче). А потом резина растворяется, ткань растворяется, а следом — кожа, мясо и кости. Тут надо пояснить гражданским, что булькает внутри этой ракеты. Вы, наверное, слышали слово Гептил. Звучит как название лекарства от печени, да? На самом деле, это НДМГ — несимметричный диметилгидразин. Вещество, которое придумал, наверное, сам дьявол в плохом настроении. Во-первых, он сверхтекуч. Он просачивается через микроскопические поры в металле, как вода через решето. Поэтому баки делают из специальных сплавов, а сварные швы проверяют рентгеном. Но он всё равно ищет дырочку. Во-вторых, запах. Говорят, гептил пахнет тухлой рыбой или аммиаком. Но если вы почувствовали этот запах — бежать уже поздно. Он бьет по центральной нервной системе: эйфория, судороги, отек легких и «деревянный макинтош». Но самое страшное — это его «партнер», окислитель Амил (азотный тетраоксид). Температура кипения у него +21°С. Чуть солнышко пригрело — он кипит и превращается в бурый газ, тот самый знаменитый «лисий хвост». Вдохнул — легкие выплюнул. Температура замерзания — минус 11°С. Чуть подморозило — он превращается в кристаллы. Поэтому хранят его в «капсулированном» состоянии, под давлением, в специальных алюминиевых баках. Технология еще королёвская, космическая. Главный ужас в том, что когда Амил встречает Гептил, им не нужна искра. Они самовоспламеняются от контакта. Взрыв такой температуры, что металл не плавится — он испаряется. А еще Амил взрывается при контакте с любой органикой. Жирное пятно, капля масла, грязная ветошь — БА-БАМ! Поэтому чистота в шахте — это вопрос выживания. Моя работа на этом празднике смерти была самой «интимной». Я стоял у пульта и ждал команд «лиственницы» . Первое движение — открыть кремальеры. Тяжелые, тугие, со скрипом. Второе — поднять крышку шахты. Ракетная шахта нашего крейсера — это колодец глубиной больше 15 метров и диаметром почти 2 метра. Объем — как у однокомнатной квартиры. Сама ракета «Синева» — это монстр высотой с пятиэтажный дом и весом 40 тонн. Когда крановщики вытаскивали старое «изделие», а потом опускали спецлифт-люльку, меня оставляли наедине с шахтой. Задача: протирка уайт-спиритом. Я спускался внутрь, как Иона во чрево кита. Вокруг — стены из высокопрочных сплавов. Единственное, что там было чистым, — это белые фторопластовые накладки. Скользкие, как лед направляющие, по которым ракета скользит при старте. Всё остальное —потеки от конденсата, ржавчина — я должен был отдраить до стерильности. Дыша запахом металла и страха. Приемка работы была жесткой. Иногда спускался командир дивизиона «Старт». Иногда — наш «бычок». А пару раз лично снизошел флагманский ракетчик. Представьте картину: в шахту спускается целый капранг. Лицо источающее недоверие ко всему. Достает из кармана... белоснежный носовой платок. И этим платком проводит по дну и стенкам шахты. Я стоял ни жив ни мертв. Если на платке останется хоть пятнышко — мне хана. Он смотрел на платок. Чисто. Молча кивал, прятал платок и удалялся. Ни слова «спасибо», ни «молодец». На флоте вообще редко хвалили. Если тебя не вы**али — это уже высшая похвала. После того как шахта блестела, туда опускали новую ракету. Но и это не всё. Когда ракета вставала на место, я должен был воздухом опрессовать лючки кабельных каналов. Это отверстия, через которые идет стыковка «мозгов» ракеты с кораблем. Сидишь, крутишь гайки, час следишь за давлением: «Только бы не пузырилось, только бы прокладка держала». Мы жили в режиме нон-стоп. 16 шахт. Одну законсервировали после «Бегемота-1», осталось 15. Одна ракета в день, это если день задастся. Если ветер — стоим ждем. Дней двадцать мы жили в аду тревог. Спали урывками, ели на бегу. Глаза красные, руки трясутся. И вот, на какой-то там день этого марафона, мозг мой решил уйти в автономку. Нужно было открыть 8-ю шахту. Я стою у пульта, глаза в кучу, автопилот включен. Дергаю рычаг открытия. Слышу грохот, мат в «Лиственнице», крики командира БЧ-2 – «Леха! Ты чуть меня не скинул за борт!». Оказалось, я с недосыпа перепутал отсеки и открыл 10-ю шахту. А там как раз на ней стоял наш «бычок». Тяжеленная стальная крышка пронеслась со свистом в сантиметрах от его шапки. Еще бы чуть-чуть — и пришлось бы нам искать нового командира БЧ, и то по частям. Флагманский орал так, что чайки падали замертво. Но я даже испугаться не успел — так хотел спать. На одном из инструктажей БЗЖ перед погрузкой «изделия», нам рассказали историю другой лодки — легендарной К-219. Ирония судьбы в том, что нашим экипажем командовал человек, для которого К-219 — это личная незаживающая рана. Наш командир, капитан первого ранга Игорь Кириллович Курдин, был штатным старпомом той самой погибшей лодки. В тот роковой поход он не пошел — его отправили учиться. Судьба уберегла его от гибели, но нагрузила чем-то потяжелее — памятью. Позже он напишет об этом книгу «Враждебные воды» (вместе с американцем, представляете?). Он потратит годы, чтобы доказать: экипаж не виноват, Британов — герой. Но тогда, на пирсе в 91-м, я этого еще не знал. Я просто видел нашего справедливого командира, который дрючил команду за каждый неверный шаг при погрузке ракет. И теперь я понимаю почему. Он слишком хорошо знал, что бывает, когда в шахте №6 что-то идет не так. Если пройтись «по верхам» той истории без деталей, там, в Саргассовом море, тогда думали, что всё под контролем. Увидели течь в шахте №6. Решили — водичка, конденсат. Начали откачивать. А это был не конденсат. Это были гадости из раздавленного давлением корпуса ракеты. Смесь встретилась — и бабахнуло. Взрыв, пожар, героическая гибель матроса Сергея Преминина, который заглушил реактор вручную, и затопление стратега у берегов Америки. Командира Британова потом таскали по судам. Но самое паскудное — крайним пытались сделать их боцмана, который тоже, по стечению обстоятельств не пошел в ту автономку. Обычного трудягу. Видимо, особистов сильно смущала его нерусская, прибалтийская фамилия. Пытались пришить ему диверсию, мол, это он там клапан не тот накрутил. Хотя, где боцман, а где ракетная шахта? Но системе нужен был виноватый, «стрелочник». И человека ломали об колено, таскали по допросам вместе с командиром. И вот, стоишь ты на пирсе, смотришь на эту «Синеву», уходящую в чрево лодки, и понимаешь: смерть — она не только в ядерной боеголовке, которая полетит в супостата. Смерть — она вот тут, в баках, булькает за тонкой стенкой металла. И отделяет тебя от неё только усталость матроса Тузова, который может перепутать кнопку, и резиновая прокладка, которая может потечь. Но мы дочистили шахты, загрузили ракеты, закрыли крышки и пошли спать. Потому что на флоте, если ты еще жив — значит, всё идет по плану. Итак, уже к десятой шахте меня перестали «гиперконтролировать». Флагманский убедился, что после Матроса Тузова шахта вылизана, как яйца у кота, и ушел пить чай. И вот — финал. Последняя шахта. Старую ракету подняли. Я прыгаю в люльку и спускаюсь вниз самым первым. Тишина. Запах металла. Я начинаю осмотр и засовываю руку в дренажное углубление на дне — туда, где проходят спецкабельные каналы. Темный, грязный угол, куда глаз обычно не заглядывает. Мои пальцы натыкаются на что-то холодное и шершавое. Сердце пропустило удар. Я тяну. Плоскогубцы. И отвертка. Ржавые, изъеденные коррозией, покрытые рыжим налетом смерти. Они лежали там год. Может, два. Кто-то — какой-то «годок» или заводской работяга — забыл их там на прошлой перезагрузке. Забыл их прямо под днищем 40-тонной ракеты, набитой гептилом и ядерными боеголовками. Если бы старт…. на вибрации эти пассатижи попали под бак... Если бы протерли стенку на качке... Второй К-219 был бы обеспечен. Мой старшина, мичман, поднял меня на лифте. Я встал перед ним бледный. — Леха, ты чего? Что там прячешь? — тихо спросил он. Я молча разжал руку и показал ему ржавый инструмент. Мичман посмотрел на пассатижи. Потом на меня. Потом на открытый люк рубки. — Что будешь делать? — спросил он. — Пойдешь, расскажешь? Я посмотрел на отвертку. Представил, что сейчас начнется. — А как думаете, тащ мичман — надо? — Думай сам, — ответил он, глядя мне в глаза. Я включил мозг. Если я сейчас пойду в центральный и положу это на стол... Начнется ад. Остановка работ. Особисты. Крики про «диверсию». Найдут того парня, который уже год как дома водку пьет, и сломают ему жизнь. Нас затаскают по допросам. Командира снова начнут полоскать. Кому это надо? Ракета стояла? Стояла. Не взорвалась? Нет. Бог пронес. — Расскажу — начнутся разборки, — сказал я. — Особист будет скакать, "диверсию" шить... Отзовут ушедшего на ДМБ... На хрен надо. Я сунул ржавые железки в глубокий карман робы. Мичман выдохнул, хлопнул меня по плечу и сказал: — Ну и правильно. Мы загрузили последнюю ракету. Я закрутил лючки, опрессовал каналы. Лодка была готова к бою. А ржавые пассатижи оставил себе на память. Потому что на флоте иногда важнее не поднять шум, а просто потихонечку сделать свою работу и не будить дремлющее лихо. Мы передали полностью загруженный, «зубастый» корабль экипажу Дыкина. Они ушли в море на ракетные стрельбы. И, надо отдать им должное (и нам тоже), отстрелялись они на «отлично». Ракета вышла из шахты как по маслу и поразила цель на Камчатке. Ничего не заклинило, никакая забытая отвертка не попала в механизм. Значит, не зря я ползал там с тряпкой и ловил микроны чистоты. Моя совесть, как и шахты, была чиста. А для нас, «второго экипажа», жизнь кочевников продолжилась. Мы перешли на другой борт — на К-407. И снова началось это колесо Сансары: подготовка к морям, грядущая автономка. Опять бесконечные комиссии, которые проверяли бирки, пока страна разваливалась. Опять погрузка провианта — тонны картошки, тушенки и шоколада, которые мы таскали на горбу через узкие люки. Опять тренировки в УТК (Учебно-тренировочном центре) по БЗЖ (Борьбе за живучесть), где мы горели и тонули в учебных отсеках, чтобы не сгореть в настоящих. Всё было так рутинно, так привычно... Но был один нюанс. На календаре догорал конец 1992 года. Это было странное время. Флот еще по инерции оставался мощным, грозным и советским, но воздух уже пах гнилью. Вместо благородного флотского «шила» (спирта) в отсеки и каюты начал просачиваться паленый спирт «Рояль» в литровых бутылках. А вместе с ним — водка с «Двуглавым орлом», который смотрел на нас с этикетки, как мутант после радиации. Денежное довольствие нам не платили месяцами. Офицеры друг у друга, срочники — бегали в самоходы за пойлом в гарнизонные ларьки. Великая армада, способная превратить Америку в радиоактивный пепел, стояла у пирса с пустыми карманами. Абсурд крепчал. Мы готовились защищать Родину, которая, казалось, забыла, как нас зовут, и пыталась расплатиться с нами дешевым пойлом вместо денег. Но мы шли в море. Не за деньги. И не за «Двуглавого орла». А потому что кроме нас и прочного корпуса у нас никого не осталось.

Североморск 17 мая 1984 года. Что это было?

Переселение на борт ККС БЕРЕЗИНЫ. На трибуне первый командир корабля Батурин В.П. г.Николаев, 1976 г. Может кто-то помнит...

Подводники, вернувшиеся с дальнего похода с врученным жареным поросенком. Знаете ли вы откуда пошла эта традиция? 📝 Во время Великой Отечественной войны в 1942 году член Военного совета Северного флота вице-адмирал Александр Николаев предложил разводить поросят в подсобном хозяйстве бригады подлодок. Ими решили премировать подводников за каждый потопленный транспорт. С того момента при возвращении с удачной боевой службы экипажам подводных лодок вручали жареного поросенка, обязательно фаршированного гречкой. В послевоенное время традиция продолжила свое существование, но видоизменилась – поросенка стали вручать после возвращения из дальнего похода и боевой службы.

Ещё немного "рентгенограмм" утилизируемых подводных кораблей

Поперечное сечение подводной лодки