Будни и праздники деревенской культуры.

В свои шестьдесят два года, сорок из которых он отдал преподаванию математики, Павел Петрович научился ценить тишину. Но сейчас тишина в классе 10 «Б» была неправильной. Напряженной. — Садись, Иванов. Три, — тихо сказал учитель. — И то, только за то, что ты вспомнил фамилию Виета. Класс выдохнул. Шла подготовка к ЕГЭ, и нервы у всех были на пределе. Все уткнулись в телефоны под партами, ловя последние минуты перед звонком. Все, кроме новенького. Его звали Саша. Он появился в середине четверти — перевелся откуда-то из Новосибирска, как сказали в канцелярии. Мальчик был странным. Бледный, худой, в свитере, который казался ему великоватым. Он сидел на третьей парте у окна и никогда не доставал телефон. Он просто смотрел. Иногда на доску, иногда на учителя, но чаще — куда-то сквозь пространство, словно видел не обшарпанные стены типовой школы, а что-то совсем иное. — У нас осталось пять минут, — Павел Петрович постучал мелом по доске. — Кто хочет попробовать решить задачу со звездочкой? И

Коллега Марина исчезла из чата в марте прошлого года. Написала: «Девочки, мы уезжаем! Израиль ждет! Наконец-то будем жить нормально — солнце, море, безопасность, медицина мирового уровня!» Все поздравляли. Завидовали. Желали удачи. Три месяца она присылала фото: синее море, пальмы, набережная в Тель-Авиве. «Живем мечтой!» — писала она. А потом пропала. Вчера она написала: «Вернулись. Можем встретиться?» Мы встретились в нашем любимом кафе. Марина выглядела уставшей. Но как будто чувствовала облегчение. — Расскажи, — сказала я. И она рассказала. «Первые два месяца мы думали, что попали в рай» — Знаешь, когда только приехали, казалось, что мы попали в рай, — начала Марина. — Апрель, +25°C, море рядом, солнце. Мы сняли квартиру в Хайфе, вышли на балкон, увидели море и подумали: «Вот оно. Мы все сделали правильно». Она замолчала, покрутила ложечкой в чашке. — Первые недели были как отпуск. Гуляли, купались, изучали город. Дима (муж) искал работу, я тоже. Но не напрягались особо. Думали: г

В беседе пожилых людей нередко проскакивает фраза: «Возраст крадёт силу тихо, как мышь из чулана». Сначала кажется шуткой или красивой метафорой, но если присмотреться, понимаешь – это почти бытовая правда. Те, кто вчера ещё ходил легко, с уверенной походкой, вдруг начинают цепляться за перила, медленно подниматься по лестнице и вздыхать при каждом подъёме пакета из магазина. И самое удивительное – это происходит почти незаметно. Сначала лёгкая усталость, потом странное ощущение «одеревенения» в ногах, а потом взгляд на собственные мышцы и мысль: «Что с ними произошло?» Они больше не как крепкие тросы, а будто тонкая верёвка, которая вот-вот порвётся. Врачи, конечно, скажут сухо: «Саркопения, возрастная норма». Но сердце противится этим словам. Ведь среди знакомых есть те, кто в семьдесят идёт по лесу, словно только что вышел из бани, а кто-то в пятьдесят уже боится резких поворотов. Значит, можно вмешаться. И вмешательство начинается с еды. Эта статья о том продукте, который реально

Война – это бизнес. Но находятся те, кто наживается не на ней, а на её участниках. Поборы на дорогах, торговля гуманитаркой и путаны. Схемы действуют не первый год. И у тех, кто на передовой, и рядом с теми, кто на фронте, начали сдавать нервы. Бойцы отправились из зоны СВО в Санкт–Петербург, чтобы забрать после выписки своего товарища, который получил ранение. На военной машине благополучно преодолели большую часть трассы М-4 и выехали на платный участок, где их остановил патруль ДПС. Парни объяснили, откуда и куда едут. А в ответ услышали: Ну, слушай, это там ваша война, где-то там у вас, а здесь всё равно. 600 рублей. И пришлось им заплатить "за проезд", что и подтвердил ветеран спецназа "Витязь" Евгений Гольман: Я не знаю, что происходит! Что надо сделать, чтобы эта страна поняла, что там наши ребята вот для того, чтобы здесь все жили, ели, спали, в тапочках ходили, в халатиках. Меня это просто страшно раздражает. Война стала бизнесом для всех. По словам Гольмана, на фронте ведётся

Аудитория номер 304 всегда казалась слишком большой для потока философов. Высокие потолки, пыльные портьеры, пропускающие лучи осеннего солнца, и скрипучий паркет. В воздухе висел запах мела и старой бумаги. За кафедрой стоял Виктор Петрович. Ему было семьдесят. Он был высок, немного сутул, всегда в одном и том же твидовом пиджаке. Студенты любили его, хотя и считали немного странным. Они знали его историю, передавали её из уст в уста с первого курса. Пять лет назад, когда умерла его жена Анна, с которой они прожили сорок лет, Виктор Петрович исчез на полгода. Вернулся он другим. Прежний сухой логик, цитирующий Канта и Гегеля с холодным безразличием, исчез. Появился человек с мягким взглядом, который вдруг начал говорить о душе, о свете и, что самое удивительное для академической среды, о Боге. Сегодняшняя лекция была посвящена теодицее — попытке оправдать Бога при наличии зла в мире. — Итак, — Виктор Петрович снял очки и протёр их платком. — Лейбниц утверждал, что мы живем в «лучшем и