Наталья Фомина

— Ну здравствуй, дочь Лешего... Голос старика прозвучал так тихо и сухо, словно это не человек говорил, а ветер ворошил прошлогоднюю листву у корней старого дуба. Звук, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. — Долго же ты ехала. — Двадцать лет, дядя Тогон. Целых двадцать лет, — ответила Галина, не оборачиваясь. Она стояла у капота остывающего внедорожника и смотрела на темную, почти черную стену леса, подступающую к самому забору. Ели здесь были такими высокими, что их верхушки, казалось, царапали низкое свинцовое небо. Этот лес не был похож на парки или пригородные посадки. Это была глухая, первобытная тайга — живой, дышащий организм, который смотрел на нее тысячами невидимых глаз. — Тайга умеет ждать, — старик подошел неслышно. Галина вздрогнула. Она забыла эту черту местных — двигаться беззвучно, не ломая веток, не шурша травой. Тогон опирался на посох из отполированного ветрами и временем можжевельника. Дерево в его руках потемнело и стало твердым, как кость. — Она в

Тайга не прощает предательства. Захар Ильич знал это как «Отче наш». Шестьдесят лет жизни, врезанные морщинами в его обветренное лицо, были одним сплошным уроком. Сорок из них он провел здесь, в урочище Кедровый Клык, слушая, о чем шепчут верхушки лиственниц, и читая книгу следов на насте. Он умел отличить хруст ветки под лапой медведя от шага лося за полкилометра. Но, как оказалось, за звериной мудростью он растерял мудрость человеческую: он разучился распознавать зверей в людском обличье. В ту ночь небо над урочищем, обычно бархатно-черное, усыпанное колючими звездами, окрасилось в жуткие, багрово-ржавые тона. Это не был рассвет. Это умирала история его семьи. Горел кордон. Дом, который дед Захара, старовер Илья, рубил еще при царе, выбирая каждое бревно, как невесту — звенящее, смолистое, вечное. Лиственница, простоявшая сто лет, теперь выла и трещала в агонии. Огонь, раздуваемый низовым ветром, пожирал резные наличники, крыльцо, на котором Захар когда-то учил сына строгать лучину