Душевные истории

— Да зачем оно тебе всё? — чуть не плача, воскликнула Агафья. Как же ей не хотелось ей отпускать от себя любимую дочку, боязно было за неё. — Мам, учиться я хочу! Человеком стать! — укоризненно произнесла Люба. — Ты бы порадовалась за меня, а не отговаривала. — Да чему тут радоваться, когда дитё родительский дом покидает? — Тому, что образование получу, на заводе работать стану. Пользу советской стране приносить буду! — Дак ведь пользу-то и в колхозе приносить можно. Разве ж я не приношу пользу-то эту самую, а? — Ещё как приносишь, мамуль. Все советские труженики на благо страны работают. Кто-то на полях, кто в цеху, а кто и в кабинетах. — Вот и работай в колхозе. Колхозы ведь всю страну кормят, поважнее это будет. Нет, Любушка, оставайся дома, — махнула рукой мать. — А я, мамуль, тогда и спрашивать не стану, раз вот так заговорила, — нахмурилась Люба. — Школу я вот-вот закончу, а там дело за малым. Не стала больше Агафья спорить с дочерью, пошла сразу к Кирилычу, председателю колхоза. Решила убедиться, что не упустит он рабочие руки и не позволит Любе в город уехать. А ещё думала подговорить, чтоб девчонке, если явится, доходчивее объяснил, что место её в колхозе. Вот только слова Кирилыча обескуражили Агафью — не успокоил он её, а ещё больше тревоги добавил. — Голова светлая у твоей дочки, — развёл руками председатель, — такую в деревне держать, это ведь как радиоприёмником орех колоть. Расколоть-то расколешь, а ценную вещь зазря погубишь. — Не понимаю я тебя, Кирилыч, — нахмурилась Агафья, — нам что, в деревне руки рабочие не нужны? Сам вот вчерась на собрании говорил… — Ещё как нужны! Да только дочке твоей другое применение надобно искать. Может быть, в науке, врачевании или инженерном деле. Неужто, Агафья, тебе самой не жаль, что девчонка твоя в поле будет спину гнуть, с такой-то головой? — Не жаль, если в поле и под моим присмотром. Жаль будет, что покинет она дом родной, а что на чужбине её ждёт, никому не ведомо. — Эх ты! У нас в Граблино каждый знает, что задачки Любка шустрее любого учителя решает. И в уме складывает такие числа, какие я на счётах едва сосчитаю. А память какая? Сдаётся, я о твоей дочке знаю больше, чем ты сама. Агафья вздохнула. Конечно же, она знала, что у Любы светлая голова. Только не любила думать о том мать, в способностях своей дочурки видела она лишь угрозу, тревожилось сердце её, не хотела она отпускать Любу от себя, да вот только не сумела удержать — всё же поехала девчонка в город и поступила в институт. *** Зря волновалась мать — на новом месте её дочку было кому поддержать. Ведь Люба не первая из граблинских, кто в город уехал. Вот даже дочка соседей училась там уже и работала. А ещё в городе одинокая родственница по отцу жила, троюродная тётка, как оказалось. Она даже любезно предложила племяннице пожить у неё. Приглашением девушка воспользовалась только на период поступления, а потом ушла в общежитие. — Самостоятельной жизни хочу, — сказала Люба, — не маленькая уже. — Умница ты, — с одобрением ответила тётя Неля, — вижу, что взрослая и рассуждаешь здраво. Но знай, что ко мне всегда можешь прийти, и переночевать, и почаёвничать, и по душам поговорить. Люба поселилась в общежитии, но тётю Нелю частенько навещала. Видела она, как радуется одинокая женщина таким визитам, да и помогала она ей, если было на то время. В студенческом общежитии девушка сразу подружилась со своими соседками — Анютой и Женькой. Только времени с ними она не так много проводила — девчата по танцам бегали, вовсю с парнями встречались, а Люба старательно училась, над книгами корпела, еще и подрабатывать успевала. Где уж время выкроить для женихов и танцев? Не удивительно, что при такой загруженности Люба не сразу заметила Ивана. Комарова. Учился он, правда, на другом факультете, в компании своей время проводил, может быть, потому и не сразу был замечен Любой. Лишь на втором курсе обратила она на него внимание. В ту пору о женихах ей и не думалось — тут бы зачеты поскорее сдать, да в Граблино съездить, мать навестить. Да и подработка скучать не давала. — Ты, Люба, всё от учебника глаз не отрываешь, ничего вокруг не видишь, — хихикнула Анюта, — скоро позеленеешь от учёбы своей, а ведь молодая ты, любить надо, гулять, — А по мне на то и дана молодость, чтобы ума набираться! — Смешная ты, Любка, и странная. Неужели, не хочется, чтобы жених у тебя был? — Да на кой он мне сейчас сдался? Чтобы от учебы отвлекал? — Чтобы в кино с ним ходить, по парку гулять. Любань, ну ты будто не понимаешь! Люба пожала плечами. Разговор этот был неинтересен, и ей хотелось поскорее его закончить. Вечно эта Аня прицепится, как банный лист, не отстанет же! Тут в разговор вступила Женя. Она взбивала волосы в пышную причёску, стоя перед зеркалом и молчала. Но всё равно прислушивалась к тому, о чём соседки говорили. — Ты, Люб, не влюблялась, наверное, по-настоящему. Потому и говоришь так, — снисходительно произнесла Женя. — Никогда не влюблялась, — кивнула Люба, — я ведь и в Граблино когда жила, мальчишек за людей не считала. Дерутся они, лягушек за шиворот суют девчатам — чего их любить-то? — А ты пригляделась бы к тому, что не суют лягушек. — А к таким и другие приглядываются. Люба, что Женька с Анютой рассмеялись. — Неужели, правда ни один парень тебе не нравился? — Ни один, честное слово. И не думалось даже. Вот даже среди парней на курсе есть хорошие ребята, но ведь то друзья, а любить мне из них никого вовсе не хочется. Переглянулись Анюта с Женькой, а как Люба вновь в учебник уткнулась, шептаться начали. Нашушукавшись, опять стали соседку донимать. — Любань, а Комаров тебе нравится? — спросила Аня, и глаза её хитро блеснули. — У нас нет такого на курсе, — пожала плечами Люба, — как он мне нравится-то может? — А он с другого факультета, ещё и старше тебя двумя курсами, — ответила Женя. — Ну так тем более, откуда мне его знать? — закатила глаза Люба. — Надо бы нашу Любаню с Ваней Комаровым познакомить, — пропела Анюта, — он в нашем общежитии живёт, тоже на шестом этаже, только в другом крыле. Люба не понимала и не желала понимать, с чего это соседки так загадочно переглядываются. Что такого в этом Иване, которого она и знать не знает, и отчего девчата так странно хихикают? И лишь в тот самый момент, когда знакомство состоялось, девушка всё поняла. — И почему я такую красавицу раньше не видел? — сияя белозубой улыбкой спросил Иван, когда Аня с Женей представили ему соседку. На самом деле парень лукавил. Видел он Любу раньше, но не обращал особого внимания. За ним такие красавицы бегали, что до серой мыши, у которой ничего на уме кроме учебы, ему дела не было. А тут шепнули ему Аня с Женей, что соседка у них такая неприступная, будто крепость, которую никаким штурмом не возьмёшь. Мол, даже самого Комарова в упор не видит — не нравится он ей и всё тут. Зацепили эти слова смазливого парнишку. Срочно потребовал он, чтобы девчата его со своей соседкой познакомили. А им того и надо было, чтобы заумную, серьёзную Любаню взволновать как-то, чувства ей пощекотать. И проверить заодно — как Ванькины чары-то действуют? Ведь ни одной девицы не было, чтобы равнодушной к местному красавчику оказалась. Услышала Люба голос Комарова, глазами с ним встретилась, и будто бы смутилась. Сама своих чувств испугалась — не поняла, что это за волнение такое? То ли приятное, то ли противное. Сердце в груди сильно застучало, а на щеках предательски выступил румянец. Ни одним парнем не случалось девушке любоваться, а им она против воли любовалась. Аня с Женей посмеивались в сторонке. Эх, такой же как все Люба оказалась, пала перед красотой Комарова. Ваня ж не просто хорош собой был, он и общаться с девушками умел. А ещё смотрел в глаза так, что каждая единственной и любимой себя чувствовала. Вот и Люба попалась в эти сети, да так быстро, что даже хитрые соседки ожидать не могли. На вопросы Ивана отвечала она невпопад, то краснела, то бледнела и постоянно пыталась поправить выбившийся из причёски локон. А попрощавшись, не могла собраться мыслями. Хотела подготовиться к зачёту, а в голове невесть что творилось. Соседки посмеивались над Любой, всё выспрашивали у неё, как, мол, тебе Комаров-то. Но если раньше девушка подобных разговоров не вела, то теперь и вовсе замкнулась. Не знала она что делать со своими новыми мыслями. А Иван, тем временем, звал Любу то прогуляться, то просто спрашивал о чём-то. И не настаивал на более тесной “дружбе”, но и забыть себя не давал. Как-то девушка поехала к тёте Неле — давно обещалась её навестить. Родственница сразу заметила, что с племянницей творится странное. И так, и сяк допытывалась тётушка, а Люба всё молчала, головой качала. Ничего, мол, не случилось, а молчаливая, потому что учеба все мысли занимает. — Парень, что ль, появился? — догадалась тётя Неля. — Нет! — с возмущением воскликнула Люба и покраснела. Увидев багряный румянец на щеках племянницы, тётя Неля рассмеялась. Это ж надо было так себя выдать! Поняла Люба, что от тётки просто так уже не отвяжешься. Да и самой хотелось ей душу кому-то излить и, робея, рассказала об Иване. Тётушка выслушала сбивчивый рассказ племянницы и погладила её ласково по голове. — Красавец, говоришь, — улыбнулась она, — да любимый всегда самым красивым кажется. Я ж своего Саню покойного так любила, что надышаться не могла. И таким он мне казался красивым, что рядом с ним другие все невзрачными были. — И у меня только его лицо перед глазами и стоит, — возразила Люба. — Пришла пора, вот ты и влюбилась, — снисходительно улыбаясь, произнесла тётя Неля, — но то первая любовь, а как пройдёт она, так будешь глядеть на своего Ваню и думать, как же такое Чудо-Юдо тебе красивым казалось. **** Сначала тётя Неля не верила, что Иван такой уж красавец, как говорила о нём Люба. Но когда увидела его собственными глазами, так дар речи потеряла. — “И правда, смазливый, негодник, — подумала тётушка, — ох, сколько сердец-то поразбивает! Лишь бы Любочку мою не обидел”. Иван с Любой встречаться начали. Все вокруг удивлялись, ведь обаятельный парнишка до этого с признанными красавицами гулял, да всё ненадолго. Как же его угораздило с неприглядной Любой-то роман завести? И видно же было, с каким трепетом относился он к этой заучке-отличнице, что даже глаза красить не умела! Как так вышло? Впрочем, не была Люба совсем уж серенькой и невзрачной, просто её внешность очень проигрывала яркой красоте молодого человека. На их пару всегда обращали внимание, но в первую очередь из-за Ивана. — Вот уж верно говорят, не родись красивой, — вздыхала Анюта, обсуждая с Женькой, как их невзрачная соседка умудрилась взять в оборот самого красивого парня в общежитии. — Всё равно не пойму, чем она взяла его, — пожимала плечами Женя, — и ведь не притворяется, точно любит. Ваня же глаз не сводит с неё! Как же много завистниц появилось у Любы! Мало кто воздерживался от едкого комментария в её адрес, но девушка была так счастлива с любимым, что не обращала внимания на сплетни. — На свадьбу-то позовёте? — спросила как-то Женька, стараясь погасить в себе раздражение от счастливого лица соседки, которая только вернулась со свидания. И зачем они с Аней только их свели? — Позовём, — счастливо улыбаясь, ответила Люба, — гуляли с Ваней, он сказал, что поженимся осенью. Тётя Неля новости обрадовалась, хотя спросила у племянницы не сильно ли торопятся молодые? Может быть, стоит доучиться сначала? — Семейная жизнь учёбе не помешает, — сияя улыбкой произнесла Люба, — так Ваня сказал. А ещё нам комнату в общежитии дадут, большую, отдельную, как для семьи. — Ну хорошо, — кивнула тётушка и обняла племянницу. Агафья, получив письмо от дочери, рассердилась. Каждый в деревне, наверное, слышал, как ругалась мать на свою негодную дочь. — Чуяло моё материнское сердце, что нельзя отпускать Любу в город! — возмущалась она. — Учиться она будет, как же! — Погоди, Агафья, браниться. Может быть, у них любовь на всю жизнь, — осторожно возражала соседка Надежда, — семья будет, внуков тебе народят. Тем более я верю, что замужество учебе Любкиной не помешает. — Да какие там внуки, — разрыдалась женщина, — сердце рвётся о том, что выпорхнула дочка моя из гнезда, вроде как учиться и трудиться на благо Родины, а оказалось, вон оно что…женихаться умчалась. Вот я ей задам, когда вернётся! Надежда гладила Агафью по спине и уговаривала успокоиться. Мало ли таких молодых да горячих, что рано семью создают, при том учатся и работают? Может быть, и у Любы с этим её Иваном всё получится? Не хотела ничего слышать рассерженная мать. Знала, когда дочь приехать должна, даже на станцию встречать не пошла. Вышла во двор, стала глазами туда-сюда смотреть, будто выискивать что-то. — Ты чего там ищешь? — с удивлением спросила соседка. — К дочке беги, поезд уж, наверное, прибыл. — А я, Надюш, прут хороший найти хочу, — сердито произнесла Агафья. — Дочку-то негодницу встречать надобно. Рассмеялась Надежда, хотя и понимала, что Агафье не до смеха. Но что уж совсем мать так из себя выходит — неужто, себя молодой не помнит? Будто поглупела она за годы. — Здравствуйте, Агафья Васильевна, — услышала женщина приятный, молодой мужской голос, — а я к вам знакомиться приехал. Оглянулась Агафья и обомлела. До чего симпатичный парнишка стоял перед ней! Статный, улыбка сияющая, глаза такие, что взгляд не отвести от них. Ещё и букетище полевых цветов огромный в руках, будто к ней, к Агафье, свататься пришёл. Словно завороженная, женщина смотрела на красавца, даже не заметила, что за его спиной Люба стоит. — Это, мам, Ваня мой, — тихо произнесла Люба и покраснела. С минуту мать стояла, будто застыла. — Да что ж я вас на улице-то держу! — вдруг спохватилась Агафья и раскрыла объятия дочери. — Любань, проводи скорее гостя в дом. Это ж я задумалась просто. Люба с облегчением вздохнула и нежно обняла мать. Агафья будто бы и забыла, что при встрече собиралась негодницу-дочку прутом отлупить. Увидела её жениха, и дурные мысли сразу отпали. Теперь естественным казалось матери, что молодые поженятся, и продолжат учиться и работать. — Я ведь, Агафья Васильевна, в будущем году уже диплом получу, — рассказывала Иван, намазывая на свежий хлеб джем из домашнего крыжовника, — так что работать буду на полную ставку, а то и две. А что это у вас за варенье такое вкусное? Ел бы, да ел, не останавливаясь! — Ванечка, сынок, — всплеснула руками Агафья с улыбкой умиления на лице, — это крыжовник мой, в саду у нас растёт. Кушай, дорогой мой, побольше на хлеб мажь! Я тебе баночку с собой дам, а то и две. Есть ещё сливовое, и смородина с сахарком перетёртая. — Ох, спасибо, от души, — сияя ослепительной улыбкой ответил Иван. — Любань, жениха отхватила ты себе шикарного, — с восхищением шепнула Агафья дочери, когда тот вышел на минуту, — за таким стоило и в город ехать. Вы играйте свадьбу, а я вам постельное бельё пошью красивое. И полотенца вышью. Поросёночка заколем к осени, пир на весь мир будет. **** Молодые согласились играть свадьбу в деревне. Друзья большой толпой приехали. Шумное гулянье вышло, весёлое, сытое и хмельное. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

Когда-то разошелся он с женой, не нажив даже детей. И сразу тогда повесил на стену в кабинете свидетельство о разводе в деревянную самодельную рамку. Гордился. До того нажился со сварливой требовательной тещей и потакающей ей женой, что бежал из брака сломя голову. А когда говорили мужики, что, мол, погоди, скоро и опять затянет жизнь семейная, отнекивался, проводил рукой по горлу и кричал, что больше – ни в жизнь. А вот найти бы женщину... так, временно... Заговорил с ней сразу, когда рассчитывался в магазине. Легко выяснил, что не замужем, что живёт с девятилетним сыном. Встретил с работы. А вскоре и переехал к ней в небольшую квартирку двухэтажного многоквартирного дома. Жилось ему с ней хорошо, нехлопотно. Была Татьяна неспрослива, легко прощала обидные слова и грубости. Довольна была и тем, что нашла себе мужчину видного, непьющего и рукастого. А он и правда любил вечером засесть за наладку техники в доме. А дом Татьянин буквально ждал такого вот мастера. После ужина он садился в зале на диван, включал телевизор и крутил в руках старый утюг, или собирал розетку, или разбирался в технологии изготовления и ремонта сломанного давно фена. Он весь уходил в свое дело, приводил технику в порядок, а Татьяну это успокаивало, превносило в вечера некую осмысленность и почти семейный уют. Повезло ей с Леонидом! Хотя разговоров о совместном будущем он не вел, о ЗАГСе не заговаривали, и, по всему, Татьяна понимала, что "муж" у неё временный. Часто говорил он о том, что могут его и дальше перевести по службе, а куда – он не ведает. И вот только Алёшка, сын Татьяны, Леонида раздражал. Замечала Татьяна это. Как только видел Леонид её конопатого лопоухого Алешку, делал замечания: – Опять у тебя носки с ног съехали! Как можно ходить так? Подтяни! Или – Смотри, наследил! Не трогай, Тань, пусть сам тряпку возьмёт, да вытрет. Чего ты за ним ходишь? Взрослый же... И всегда у Алешки что-то было не в порядке. Или грязь на шее, или волосы растрепаны. Татьяна всегда принимала сторону Леонида, доругивала, дошлепывала Алешку, заставляла исправить то, что заметил Леонид. А Леонид дулся потом и на Татьяну, считая, что недовоспитала она сына, не научила тому, чему должна была уж давно научить. Татьяна чувствовала свою вину, сносила все терпеливо, соглашаясь с тем, что так оно и есть – недовоспитала. А в душе Леонида от этого росла уверенность, что с Татьяной расстаться будет легче легкого, потому что она и сейчас понимает, что не очень-то достойна такого, как он. Да и сын у неё некудышный... Этакое вагонное сосуществование. Никто никого не обижает, все, вроде, помогают друг другу, исправляют неудобства, но скоро остановится поезд, и расстанутся они без сожаления, распрощаются на перроне. Алёшка с одной стороны держался с Леонидом настороженно, а с другой – его тянуло к мужчине. Ему интересно было смотреть, как тот мастерит, как ремонтирует вещи в доме. Даже как бреется или обмывается в ванной с фырканьем – тоже интересно. Практически, это был первый мужчина в его жизни. Ни называл он его никак, ни по имени-отчеству, ни дядей. Строил неопределенные обращения: "Там дядя Гена дозвониться не может. Чего сказать ему?" или "Мамка велела ключ ей оставить, свой она мне отдала". Вскоре Леонид даже привык к тому, что Алёшка всегда где-то рядом, всегда наблюдает. Он оборачивался, делал какое-нибудь замечание, типа – "Поди штаны смени", Алёшка безоговорочно исполнял и опять с интересом следил за мужскими его делами. Однажды вот так следил, как перебирает Леонид рыбацкие снасти, готовится на рыбалку. – А что, Тань, давай и мальца возьму. И удочка ему есть. Татьяна с радостью согласилась. А Леониду как раз на этот раз рыбалка очень понравилась. Алёшка со щенячьим визгом встречал каждого малька, вел им счёт, выпучив любопытные глазищи, слушал байки Леонида, разводил подкормку, бегал за рыбацкими снастями. Леонид стал и потом брать его с собой. Время шло. Так и жили. Татьяна облегчённо вздыхала, когда Леонид не придирался к Алешке, а Леонид уж и привык, придираться стал меньше. Но только вот случилась неприятность – разболелся у Татьяна живот. Несколько дней она терпела, не хотела идти в больницу, продолжала ходить на работу, хоть ничего уж и не ела, почернела лицом. – Иди уже в больницу, чего мучаешься, – говорил Леонид, – Мало ли ... – А вы тут как же? А Алёшка? – Его определяй, думай куда. Может, к Валентине. – Остался бы ты с ним, Лень! – Ну, уж нет. Нечего на меня чужих детей вешать! Валентина была близкой подругой Татьяны. Она и забрала Алешку к себе, к своим таким же примерно по возрасту детям. Леонид остался один. Татьяну прооперировали – перитонит, осложненный запущенностью. Приходила в себя после операции она долго. Леонид пришел её навестить. Стеснялся своей сентиментальности, быстро шёл по коридору, все думал, что пришел все же зря. Кто она ему – так, временная сожительница. Она лежала, отвернув голову от него к окну. – Ну, чего ты тут? – Леонид чувствовал, что женщины палаты его слушают, было неловко. – Хорошо все? – голову не повернула. – Домой-то скоро? А то там уж и холодильник пустой. Таня приносила всегда продукты сама, из магазина, Леонид лишь давал денег. – Лень, – она обернулась,– Уходи, пожалуйста. Собирай вещи и уходи. Хватит уж, пожили. Он аж отпрянул от таких слов. – Это как это – уходи? – Так. Не надо нам с тобой жить. Все равно добра не будет. Мне с Алешкой вдвоем хорошо будет. Слышишь? Уходи. Он не знал, что и ответить. Поэтому встал с кровати, отряхнул себе колени, как будто там мог быть мусор, сказал невпопад. – Ну ладно, выздоравливай тут. Уже в дверях буркнул "До свидания" всем и вышел. Поначалу обозлился. Он с работы сорвался раньше времени, со сменщиком договорился с трудом, чтоб успеть, приехать к ней сегодня в часы посещений, а она ... И столько сделал для них! Для нее, для Лешки, а в благодарность услышал – уходи. Но чем больше он шагал по улицам городка, тем больше остывал. И повели его ноги не к Татьяне в дом, а к Валентине, где жил в эти дни Алеша. Он вошёл под старую арку, обходя весеннюю размытую грязь, и вдруг отчетливо услышал голос Алешки со двора. Он разговаривал с кем-то громко, ругался. – Чего это нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой?! Он вот такую рыбину поймал однажды, – и Леонид вспомнил свой рассказ Алешке на рыбалке, живо представил размах Алешкиных рук, – Он такой! У нас утюг вообще не работал, а он разобрал по винтикам и поменял там все из другого утюга, и утюг теперь, знаешь, лучше всех утюгов гладит. А знаешь, какую мясорубку он сделал? Ни у кого таких нет! Она так легко мясо крутит... А знаешь, какой он добрый... Он меня и не шлёпнул ни разу. Он маме цветы дарит... Леонид застыл. Ох, выдумывает мальчишка! Насочинял! Впрочем, ведь и правда ...утюг, да и мясорубку, и не шлёпал... да и цветы Татьяне дарил однажды – все правда. Разные с Леонидом в жизни случались передряги, но в такую он попал впервые. Стоял за углом и думал – как быть-то теперь? И казалось Леониду, что разговаривает он с кем-то другим, знакомым по детству, как будто – им самим, но совсем непохожим на его сегодняшнего. Первый говорил: "Дурак ты, Леня! Беги, а то затянет опять семейное болото, повесишь себе на шею чужого ребенка." А другой, второй, как будто, спорил с этим первым: "Хватай, Леня, хватай такую бабу с ребенком готовым. Где ты еще такое счастье найдешь? Кто тебя, дурака, еще вот так полюбит?" Этот первый был сильным и циничным, таким привычным и понятным. А второй был таким сложным – он шевелил душу, выводил её из душного мирка омраченной суетой жизни. Первый с иронией рисовал облик Татьяны – смешной и потерянной, хлопочущей в тесноте своей квартирки. А второй показывал женщину, умеющую любить, жертвовать, женщину, ждущую защиты. Стоял Леня за углом, слушал отдаленные голоса детей и сомневался – шагнуть во двор, за сыном шагнуть или развернуться и пойти – собирать вещи, перебираться в общежитие. Тот, второй, подтолкнул. Леонид ступил во двор: – Алёшка, собирайся, домой пойдем. А на следующее утро пришли они в палату вдвоем. Леонид поправлял халат на Алешке, показывал ей кастрюлю, говорил, что наварили они супу и ей принесли. Татьяна ещё болезненно улыбалась, гладила Алешкину руку, давала наказы, просила потерпеть без нее и обещала – скоро быть дома. Они вышли на улицу. Леонид натянул шапку на Алешку. – Алёш, а чего, если я на матери твоей женюсь? Алёшка быстро поднял на него светлые свои глаза, а потом пожал плечами. – Ладно ... Я не против. А она согласится? – Вот и не знаю. Постараться, наверное, надо мне очень. Поможешь? Алешка кивнул. Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Боря осмотрел прихожую. Может, ошибся? Не туда зашел? С этой работой последний ум потеряешь! Начальство грузит и грузит, давай, мол, перевыполняй план! Кадровики пилят и пилят, сокращай, мол, что тянешь! Заказчики тоже наседают… А он же, Боря, один! Один со всеми ими борется! Да нет, вроде и дом его, и, вон, на полке Юлина шапка лежит, и шубка висит, та, что в прошлом году тесть из Турции привез. — Юль, ну я пришел же! — Боря прошел по коридорчику к гостиной. Там, на диване, накрыв глаза кругляшами огурцов, в халате и с ярко–красным лаком на ноготках лежала Юля. Она, кажется, спала. На вешалке, зацепленной за дверцу шкафа, висело красивое платье, тоже ярко красное, с блестками по лифу и лентой на поясе. На полу под ним стояли туфельки, черные, на высоком каблуке, очень изящные. Борис нахмурился. Зачем всё это? Они куда–то идут? Он опять что–то забыл? В голове возник образ календаря, на котором обведены все значимые семейные даты. Свадьба, день рождения тещи, тестя, знакомство, первый поцелуй, Новый год, в конце концов. Ну как забыть про Новый год?!.. Нет, всё не то. — Юль, случилось что? — спросил он, потормошив жену за плечо. — Ты чего лежишь–то? Та резко вздохнула, как будто из омута вынырнула, села. Огурцы упали на халат, Юлька быстро подобрала их, сунула в рот, зажмурилась, потом посмотрела на часы и в ужасе вскочила. — Господи! Проспала! Проспала! Растяпа! Боря! Боренька, — кинулась она к мужу. — Я сейчас! Я быстренько! Выйди из квартиры на десять минут, а? Нет, десяти не хватит, давай на пятнадцать. Ну пожалуйста! Борь, иди! — залепетала она, развернула мужа лицом к двери, подтолкнула. — Иди! — Юль, я вообще–то уже пришел. Я устал и… — заворчал Борька. — Ну вот потому, что ты устал и пришёл, ты и выйди. Так надо. Просто поверь мне. Я сказала, уйди, — процедила она сквозь зубы. Боря, насупившись, схватил из вазочки, что всегда стояла на столе, конфету в ярком, радужном фантике, пожал плечами и побрел в прихожую. — Мне куртку брать? — буркнул он, открыв входную дверь. — Бери! Бери, конечно! И ботинки переодень. Боря, ну что ты копаешься? Юля явно нервничала. «Не повредилась ли умом?.. — как–то тоскливо подумал Борис. — Говорят, «Альцгеймер» сейчас молодеет…» — Да иду я, вот, ушел уже! Я на лестнице буду. Покурю, — сказал он. — Ага! — Юля захлопнула за ним дверь. — Я быстро. В квартире послышалась какая–то возня, как будто раскрывали картонные коробки, залепленные скотчем, потом потянуло приятными запахами из кухни. — Что –то не то! — соображал Боря, глотал слюнки и курил. В подъезд вошел сосед, Петр Петрович. — Борь, а ты чего тут? Дай, тоже с тобой покурю. Погодка–то какая! — закряхтел дядя Петя, скинул со своей ушанки снег, потопал высокими ботинками. — Зима, крестьянин, торжествуя… — начал он, но замолчал. Боря, кажется, дремал, привалившись к углу. — С работы? — сочувственно поинтересовался сосед. — Да неее, — протянул Борис, медленно выдохнул, наблюдая, как дымок в холодном подъезде завивается змейками, поднимается вверх. — К сестре ещё заезжал, там помочь надо было. — К Маргарите–то? Лихая баба, — кивнул дядя Петя. — Да она нормальная. Просто развелась недавно, теперь по хозяйству никто не помогает, вот я езжу иногда. А она всё: «Бу–бу–бу, бу–бу–бу…», весь мозг мне чайной ложкой выела, — махнул рукой Борис. — А тут ещё Юлька затеяла что–то, велела ждать. Ладно, не важно. Как у вас–то? Как Антонина Игоревна? — Нормально. Терпит меня, ирода, хвалит иногда, — улыбнулся Пётр Петрович. — К детям тут ездили, внуков нянчили. Хорошо, одним словом. — Ну и хорошо, — кисло улыбнулся Борис, хотел что–то ещё добавить, но тут дверь его квартиры открылась, на пороге показалась Юля, при марафете, в том самом платье, туфлях, прическа, как на выпускной бал или вручение «Тэффи», золото везде — в ушах, на руках, на шее. — Боренька! — восхищенно подняла она бровки, закатила глаза, радостно охнула. — Пришел, милый? Ну что же ты стоишь?! Заходи, заходи скорее! Устал, мой хороший, намаялся! Проходи! — она кинулась мужу на шею, стала гладить его по голове, ерошить волосы, срывать с него шарф. — Я помогу, давай, курточку, шарфик, шапочку тоже… — не унималась Юлька. Растерянный Борис неловко обнял её, дядя Петя даже закашлялся, как хороша была Юля. — Здравствуйте, дядь Петь, — уже затолкав мужа в квартиру, прошептала Юлька. — Супруге спасибо передайте. Я посуду потом занесу. — Ага… — растерянно кивнул Пётр Петрович. Боря медленно раздевался. Заело «молнию» на куртке, он стоял и дергал «язычок», потел и удивленно таращился на жену. А та схватила со столика поднос, торжественно встала перед Борькой. Дядя Петя, видя эту картину, застыл. Но Юля захлопнула дверь, пришлось идти к Антонине… — Хлеб да соль, мой любимый, единственный ты мой муж. Испей рюмочку с устатку, закуси, чем Бог послал! — выставила Юля вперед руки с подносом. На нем рюмашка, налитая до краёв, сальце, хлеб черный, бородинский, Борин любимый, лучок маринованный, кружочки соленого огурца. — Ну что же ты?! Прими от меня напиток, не побрезгуй! — Юль, ты чё? — оторопел Боря. «Молния» окончательно сломалась, тогда он стянул куртку через голову, выругался, нагнулся, было, чтобы расстегнуть ботинки, а Юля уже тут как тут, сунула ему в руки рюмку, а сама кинулась снимать с мужа обувь. — Вот так, вот тапочки, на батарее держала, чтобы ноженьки твои, замерзшие в машине нашей быстроходной, отогреть. Вот. Ботики я потом протру, а пока здесь ровненько поставлю, пряменько, пусть сохнут. Ну, проходи на кухню, сокол мой! Я тебя потчевать буду. Юля поклонилась до пола, провела рукой по паркету, так уж низко наклонилась. Боря всё хотел что–то спросить, но Юля не давала ему и слова вставить. — Так… Садись. А! руки! Надо же помыть твои руки! Вот тазик, вот полотенце с моего плеча неблагодарного возьми. Ох, как я люблю тебя, Боренька, уж так люблю, готова упасть на колени. Хочешь? Упасть мне? — Юлька просяще заглянула в глаза мужа. И он всё никак не мог понять, чего она просит: разрешения бухнуться на керамогранит кухни коленками, или чтобы он, Боря, ей это не разрешил. — Не надо на колени, — наконец прошептал он. — Хорошо. Тогда начинаем трапезу. Сначала салатик. Попробуй, очень вкусный. Вот, я тебе на тарелочку с золотой каёмочкой положу! — Юлька бухнула на тарелку, взятую «напрокат» у тети Тони, «Оливье». — И вот, конечно, водочки. В холоде держала, чтобы, как ты любишь, студеной ртутью по горлу пробежала, и в желудке приятная льдинка забулькала. Вооот… Боря хряпнул, закусил салатом. Вкусно, странно всё это, конечно же, но вкусно. А Юля стоит рядом, любуется, как он ест, прицокивает язычком, головой качает, и всё приговаривает: «Ай да Боренька, ай да муж мой золотой!» Салфеточку льняную наготове держит, если вдруг надо пятнышко убрать. — Всё? — встрепенулась Юлька. — Тогда подаю горячее. Говядина, тушёная с овощами. Самая полезная, самая настоящая, из магазина здорового питания, две тысячи за килограмм. Опаньки! — Юля вынула из духовки глиняную кастрюльку. — Аромат… Божественно! По заморскому рецепту. Не как там в столовых этих, а у меня с приправками, с заговорами, с… — Чего–чего?! — Брови Бориса поползли наверх. — Юля! Мы не миллионеры! С какого лешего такие траты?! Я и свинину поел бы. И курятину… — Не вели казнить, батюшка! — бухнулась–таки на коленки Юля, поморщилась от боли, всхлипнула. — О твоём здоровье забочусь, о твоем благополучии. Сама буду костями питаться, а тебя, главу дома нашего, накормлю достойно, как царя. Ешь! Ну ешь ты наконец эту тушенку проклятую! — Юля вдруг вскочила, заплакала, размазывая косметику. — Что тебе ещё не хватает, а? Извини, ковровую дорожку не постелила, не нашла. У Игнатовых есть, но не дали, вредины, у них, видите ли, она, эта дорожка, паркетины закрывает, какие вылетают. Ах, да… Столовые приборы ещё… На серебряные не хватило моей зарплаты. Но я буду стараться. И баловать тебя, и пятки чесать, и… Борис отодвинул тарелку, встал, возвышаясь над женой, как жираф над мелкой мышью. — Так, мы сейчас сядем, и ты спокойно, я повторяю, спокойно объяснишь, что происходит. Четко, медленно и доступно. А то у меня мозг уже кипит! — сказал он, дернул Юлю за руку, усадил на стул. — Что случилось? А это ты мне расскажи, что случилось! — вскочила она опять, но тяжелая рука мужа опустила её хилое плечико вниз. Юлька пододвинула к себе говядину, и овощи пододвинула, и вина плеснула себе в бокал, стала быстро пережёвывать мясо, проглотила. Боря наблюдал молча, боялся, наверное, перебить жене аппетит. — Эта твоя Маргарита, мегера твоя, звонит мне, отчитывает! Мол, она мне братика своего отдала, от сердца оторвала, рану себе оставила, а я что? А я тебя, Боренька, в черном теле держу! И покормить, как следует, не могу, и пиво твоё любимое не покупаю, и тапочки в зубах не приношу, а надо было бы, ты же меня где нашел? На вокзале. Ты меня, Боря, из грязи вытянул, человеком сделал, а я, неблагодарная, тебя мучаю. Вот так. — Чего? Юля, окстись, что ты несёшь?! При чем тут Ритка? — поморщился Боря. — А при том! Ты думаешь, я не знаю, что ты к ней каждую неделю ездишь и жалуешься на меня. Рубашки не умею гладить, брюки, «стрелки» эти противные, — тоже не умею, выпить не разрешаю. Было? Нет, ты мне скажи, было?! — Она ударила кулаком по столу и одним махом осушила бокал, крякнула и занюхала Бориной рукой. Он испуганно отпрянул. — Да не было ничего! Ну, навещаю, да. Она же теперь одна, ей тяжело. А мы — родня, надо выручать. Да она сама зовет, — стал оправдываться Борис. А ведь было! Но он же так говорил, шутя! Маргоша его подначивала, скажи, мол, что с женой плохо, а со мной, той, что тебя вырастила, на ноги поставила, — хорошо! И он говорил. А она млела. А он, Боря, просто не выносил её слез! Она это знала и, чуть что, начинала всхлипывать. Вот он и вспоминал, что дома не так… — Зовет. А ты ходишь. Слушай, а может, ты у неё жить станешь, а? Тапки в зубах ей пойдут! Твои, сорок восьмого размера, у меня в челюстях не поместятся, а у неё в самый раз. И пивасик, и рюмасик, и всё остальное будет. Давай! Борь, я, правда, не обижусь! — пожала плечами Юля. — Нет! Нет. Ты что! — взволнованно заверещал Борис. Ну куда он без Юльки, без своего милого, маленького мышонка?! — Не нужны мне тапки, я вообще могу без них ходить. И пить я бросаю, некогда, да и голова потом чугунная. Я с тобой хочу… — Разве? Тогда зачем жаловаться бегаешь, как баба какая–то?! Я вот про тебя никому ничего не рассказываю! Всем говорю, что живем лучше всех. И это правда. Была… А мегера твоя меня просто не любит. Она даже на свадьбе на меня волком смотрела, а на тебя — с жалостью. Но не могу я каждый день тебя разносолами радовать и пятки тебе чесать. Я на работе, как лошадь, устаю. У меня выпускной класс, экзамены, я волнуюсь. А она, Рита, ещё нервы треплет мне. Каждый понедельник ты у неё, каждый вторник она мне звонит. — Почему ты не говорила? — А почему ты не говоришь, что к ней поехал? — задала встречный вопрос Юля. — Я знаю, что тебе это будет неприятно, вот и молчу. Юль… — выпятил нижнюю губу Борис, жалобно вздохнул. — А вот не надо никаких тут оправданий. За моей спиной меня же обсуждаете… Нда, Боря, неважнецкий у нас с тобой брак, бракованный! — сбросила его руку со своего плеча женщина. — Да Юлька! Ей просто тяжело, она одна… — затянул свою пластинку Борис. — Она сама виновата. Сама мужа съела целиком, он и сбежал. Она, твоя Рита, вампир! Она же питается тобой теперь! Ты приезжаешь всегда нервный, недовольный, всё тебе не так. Я прям чувствую, что сейчас разведешься со мной. А у меня, Боря, по понедельникам дополнительные по алгебре с двоечниками, я сама готова помереть. Рита, по сути, вырастила Борьку, сидела с ним, пока он был маленький, а родители работали, потом помогала делать уроки, когда он пошел в школу, ходила к учителям, просила за него, если брат шалил. Мама с папой умерли рано, поэтому студенческие годы Бори, его первая любовь, первые сигареты и первая выпитая бутылка были на её глазах. Марго тогда уже вышла замуж, уехала к мужу, а Боре оставила родительскую квартиру, но глаз с брата не спускала, могла каждый день мотаться, проверять, что он там делает, что ест, не пьет ли с дружками. Если заставала у брата компанию, то всех выгоняла. «Боре надо учиться! — твердила она и за шкирку выпроваживала ребят. — Боря, в отличие от вас, студент!» Муж смотрел на чудачества Риты сквозь пальцы, списывал всё на сестринскую любовь. Но когда Боря познакомил сестру с Юлей, Рита восприняла ту, как соперницу. А уж когда объявил, что они женятся, то всю ночь плакала… На свадьбе сидела, как воды в рот набравши, счастья не желала, «Горько!» не кричала, не танцевала. — Ну что ты ка на похоронах?! — тянул ее за руку Володя. — Пойдем, покажем этому молодняку, как пляшут настоящие супруги! А она не могла. Не могла, и всё. Ноги не несли, как говорится. А Юлька всё на шею к мужу вешается, как будто специально, чтобы Риту вывести из себя… Так и не подружились. И Боря дорожку к сестре не забыл, привык, что она всегда при нем, всё про него знает… — Ну родственники же… — невнятно пробормотал Боря, тоже теперь жуя говядину. — А вкусно, Юль! Ну надо же, как вкусно! А можно мне добавки? — Он протянул жене тарелку, думая, что отвлечет её, посмеются и забудут… Но Юля демонстративно встала и пошла в комнату. — Сам возьмешь. А потом расскажешь об этом Маргоше. Она тебя пожалеет. И ушла. Скоро из комнаты послышались звуки телевизора и бренчание на пианино. Юля, когда нервничала, садилась за инструмент и стучала по клавишам. Музыкального образования у нее не было, слуха тоже, поэтому получалось душераздирающе. Пётр Петрович, живущий за стенкой, строго глянул на Тоню, свою жену, и сказал: — Вот как у людей всё заведено! Сначала она мужа в красивом платье встречает, да при боевом раскрасе, да на каблучищах. В руках — подносик, на нем нектар с закусочкой, всё чин чином. Потом, видимо, съестное подала, дальше музицирует, чтобы пищеварение у мужа было нормальное. А ты что? — с сожалением о своей пропащей жизни кивнул дядя Петя жене. — «Ноги вытри!», «Куда своими граблями полез?!», «Картошки свари, лентяй!», «Хлеба купи!», «Чего опять водкой от тебя разит?». И пошло–поехало. Нет, не умеете вы, Антонина Игоревна, мужскую сущность видеть. Не умеете… Тоня подбоченилась, гордо вскинула голову. — А вы, значит, умеете сущность эту свою видеть? Ага, знаем таких! Они к сестрам бегают, на жен жалуются. А потом домой прибегают. И везде сыты, везде обласканы. Тьфу на вас! Ну и ищи себе другую, которая умеет сущность твою видеть! — Антонина широкими шагами направилась к шкафу. — Ухожу от тебя. Петр Петрович подавился котлетой, закашлялся, побагровел весь. — Куда? — просипел он. — В монастырь! — отрезала Тоня. — И Юлю с собой возьму. Всё, Петя, прощай. Она вздохнула, вынула чемодан, стала складывать вещички. — Не пущу! — наконец откашлялся Петр, схватил жену за руки, она вырвалась, закрыла чемоданчик, старенький, кожаный, на уголках потрепанный. С ним ещё её мама от мужа уходила, и мама мамы. Это был «уходительный» чемодан, очень вместительный. — А я и не спрошу. С наступающим, Петя. Свекры приедут, ты уж сам как–то тут… И ушла. Оделась и ушла! Петр Петрович даже рот открыл, бросился следом, распахнул дверь. На лестничной площадке стояла Юля, тоже при чемодане. — Ну что, родная, пойдем? — спросила её Антонина, быстро взглянув на мужа. — Раз мы тут не ко двору. — Да, — кивнула Юля. — Осторожно, теть Тонь, ступеньки… Они вышли из подъезда, побрели к остановке, сели в первый подъехавший автобус… Петр Петрович с Борькой догнали их только через три остановки. Запыхавшиеся, красные, без шапок, они стояли и хлопали ртами, как рыбы. — Выйдите, поговорить надо! — прошептал женщинам Борис. — Ага! Вот так и вышли! Отвернемся, Юленька, нам не до них. Мы им не угодны, — равнодушно пожала плечами Антонина Игоревна. — Извозчик, трогай! Двери автобуса закрылись. Дядя Петя и Борька тоже уже ехали внутри. Куда? Какая разница, лишь бы с ними, с женами… Молчали, потом Юля, пошептавшись с соседкой, пересела к мужу, тот сразу взял её за руку. Тоня глазами приказала Петру сесть рядом с собой. — Замерзла я чего—то, — повела она плечиками. — Ну обними что ли! В последний раз, перед разводом. — И хитро улыбнулась. Петр Петрович осторожно, как будто боялся, что Тонька ударит его током, приобнял жену. Та прильнула к нему, замерла. Борис тоже прижал Юлю к себе. — Прости, пожалуйста, — прошептал он. — Я с Ритой поговорю… Я больше не буду, Юль. Я тебя люблю, мне другого никого не нужно! И мне всё–всё в тебе нравится! Слышишь? Всё–всё! И жизнь наша самая лучшая, семейная жизнь! Пётр и Тоня отвели глаза, смутившись того, как Борис и Юля целовались… … — Боря! — кричала в трубку Маргарита. — Борис, что происходит?! Я сижу без продуктов, пропылесосить давно пора, а тебя всё нет! Сегодня после работы ко мне! — Не могу, Рит. С Юлей идем в театр, — зажмурившись, ответил Боря. — Что? — грянул гром. — Я, твоя сестра, живу одна, тоскую, всю свою молодость на тебя положила, а ты ко мне спиной поворачиваешься? Не стыдно? — И прилепится муж к жене своей, и станут они одна плоть, — ответил Боря. — И вообще, я свои долги тебе сполна отдал. Рит, некогда мне, извини. Хочешь, на выходных приезжай к нам в гости. Рита фыркнула и бросила трубку. Вдоволь наплакавшись, она набрала номер бывшего мужа. Может быть, он приедет, пропылесосит?.. Автор: Зюзинские истории. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Места тут почти дикие, народу мало проживает в небольших деревеньках, припрятанных у самой тайги. Да еще время такое – осеннее, когда уже лист опадает и изморозь на пожухлой траве выскакивает, того и гляди, снег выпадет. - Ну, что устал? – Спрашивает Григорий помощника, сомневаясь, что ему восемнадцать. – Ты, поди, года прибавил, на фронт хотел бежать, а тут война закончилась. - Не-еее, дядь Гриша, честно, как есть. Уж больно нравится мне паровоз, давно хотел, выпросился. – Петька смеется, рассказывает новую байку, услышанную в прошлый раз, когда дома побывал. Но Григорий молчит, ничем его не расшевелишь. Вот уже три месяца как мотается он по этой ветке, а за все это время Петька даже улыбки на лице машиниста не видел. А ведь радость-то какая – война закончилась. Тут впору и посмеяться, и песню спеть, и помечтать. Не до мечтаний Григорию. Все его мечты остались там – в том времени, до войны еще. Жили на выселке, где всего домов десять. Но жили дружно, все как одна семья были. Он тогда уже на "железке" работал, из дома на несколько дней уезжал, а то и недель. Потом как вернется домой на отдых, выбежит ему навстречу его Тонюшка, прижмется к нему, а он ей шепчет: «Здравствуй, родная…». И она в ответ: «Здравствуй, родной…». И тогда Григорий был немногословным, а сейчас и вовсе. Всю войну прошел, сына старшего на фронте потерял. А когда вернулся – на выселке ни одного дома не осталось. Кто уехал, а кто помер. И сказали ему люди, что жена его с дочкой заболели в последнюю военную зиму и сгинули… а где лежат, неизвестно. Григорий и в больницу районную ездил, там спрашивал, все кладбище обошел – никаких следов. А документ имеется. Вот они его родные – Антонина и Анна Григорьевы. На войне так не гнулся, как сейчас, чуть не пропал. Да вызвал его парторг. «Хватит горе заливать, не один ты такой, люди нам сейчас как воздух нужны, страна в тебе нуждается. Ты же машинист, иди на паровоз, помощника тебе дадим». Бросил свой вещмешок в старом продырявленном бараке (лишь бы угол бы какой), и на "железку" отправился. И стал паровоз ему вместо дома. Мчится по рельсам – то лес, то степь – забывается в работе, по сторонам глядеть некогда. А вот Петька успевает рассмотреть, что там вдоль дороги. - Глянь, дядь Гриша, снова стоит! – Петька высовывается, светлые волосы треплет холодный осенний ветер. - Спрячься, а то сопли заморозишь,- ворчит машинист. - И чего она здесь делает? Тут же перегон – даже крохотной станции нет. - Ты на дорогу гляди, дурень, а не на девок заглядывайся. Петька смеется. – А ничё не разглядишь, закутанная стоит в платок. Григорий как-то и сам взглянул на застывшую, как столбик, девчонку (вроде молодая совсем). Стоит, состав взглядом ловит, увидеть чего-то хочет. - А может диверсант какой, - предположил Петька. - Ишь ты, бдительный нашелся, так тебе диверсант и обозначит себя и будет пялиться второй месяц. - А и, правда, второй месяц она тут, уж который раз вижу,- признался помощник машиниста. – Может меня высматривает, - Петька снова рассмеялся. - Да тут, кроме нас, еще составы ходят, так что не один ты, да и мал еще, чтобы за тобой девки бегали. Григорий про эту девчонку в хлипком пальтишке и клетчатом платке забыл напрочь. Но в следующую поездку, когда Петька уже высматривал на том участке знакомую фигурку, Григорий, изменившись в лице, стал экстренно тормозить. – Держись, Петр! – Крикнул он. Петька только тогда и заметил, что впереди, в аккурат на рельсах, стоит коровенка. Стоит, не шелохнётся, хоть сколь свисти ей. Гудок паровозный на всю округу с диким свистом прорвался, а корова стоит и уходить не собирается. И уж так Григорий старается аккуратно притормозить, чтобы успеть, не наехать и чтобы вагоны в гармошку не сложились. Вот это задачка! Морщины, кажется, у него на лице еще глубже стали, а сам и глазом не моргнул, тормозит, стиснув зубы. Встали, чуть ли не перед коровкой. И тут она медленно шагнула вперед, переступив рельсы, ушла с дороги. - Ах ты же… - Петька чуть не плакал, перетрясся от страха, впервые такое с ним. Григорий не заметил, как пот стекал по лбу; торможение это – словно бомбежку пережил, он ведь всю войну машинистом на паровозах. А тут всего лишь коровенка, а страшно, ведь корова – кормилица, ее в такое время, хоть уже и послевоенное, но тяжелое, лишиться – все равно, что осиротеть. Да и груз за плечами, случись что, полетели бы вагоны, вот тогда спрос нешуточный и подсудное дело. Вышел Григорий, а тут из леса парнишка лет тринадцати, пастушок. Губы трясутся, сам бледный. – Дяденька, простите, я не хотел, я задремал… она сама пошла сюда… - Ах ты, твою… дивизию! – Григорий прутом хотел отходить пацана, а тот и сам напуган. И вдруг девчонка в клетчатом платке – идет вдоль состава, спотыкается. Никогда тут составы не останавливаются, и вдруг – остановка. Платок сполз с головы, волосенки треплет ветерок. Вот она – в десяти шагах от Григория. И лицо такое у нее, что у машиниста сердце защемило. - Тятька! – Пронзительный крик услышал машинист. И таким знакомым тот голос показался Григорию… Еще до войны провалился он под лед, а дочка малолетняя на берегу стояла, вот так же закричала. А он выбрался, смеялся тогда: «Что ты, Анютка, тут же мелко, ничего со мной не сделалось», - и на руки ее подхватил. Смотрит Григорий – и так верить хочется, что дочка его перед ним… живая. - Тятя, это вы? – Шепчет она. – А я Анюта Григорьева. А может я ошиблась, так может вы моего тятю встречали где, он ведь на паровозе всю жизнь… вдруг вернулся с войны, а я не знаю… И дрожит Григорий, спотыкаясь, идет к ней, прижимает к груди. – Я это, я, Григорий Степанович Григорьев, с выселка Запрудного… здравствуй, родная… И смотрит в ее лицо, изучая каждую черточку, боится, что все это сном окажется. Потом спрашивает, а она отвечает, удостовериться хочет. - Я выкарабкалась, а мамка – нет, схоронили ее, покажу потом… все просила она тебя дождаться. А вот растерялись мы… хожу сюда, сама не знаю, зачем, все на поезда смотрю, помню же, что ты на паровозе работал… - Сколь же тебе годков, Аннушка? Погоди… уходил в сорок первом, тебе одиннадцать было, а нынче, четыре года войны, да еще год, - шестнадцать значит. - Ага, исполнилось недавно. Я тут в трех километрах в поселковой столовой работаю, убираю, мою, тетя Дуся повариха угол сдает. А где мамку схоронили, я потом покажу… Молчит Григорий, прижимает дочку, по бороздкам, что на лице, слезы текут. - Дядь Гриша, стоять тут нельзя, - смешливый Петька в этот раз стоит ошеломленный, став свидетелем внезапной встречи отца и дочери. - Аннушка, ну ты беги, а я приеду, вот как смену сдам, так к тебе сразу. У меня ведь ничего нет, вещмешок только один, всего-то добра, - мне только подпоясаться и я, как на крыльях, к тебе полечу. Жди, родная… *** - Ну, и что мы тебя должны похвалить, что коров спас? – Начальник был чересчур строг с Григорием. – Молодец, конечно, что грамотно произвел торможение. Но за пастуха нечего заступаться, может он намеренно корову на пути выгнал, чтобы аварию устроить… - Да помилуйте, там пастух - дите еще, не соображает толком. Уж не губите, семья у них большая, пастушок старший, зарабатывает, как может. Да и мы вовремя увидели, все же обошлось. - Ладно, Григорьев, иди, разберемся. Хотя, стой! А что там еще за девчонка на путях… Григорий понял, что и про Анюту известно. Он стал нервно мять в руках фуражку. – Рассказывать долго. - А ты расскажи. И машинист выложил как на ладони всю свою жизнь до самой встречи с дочерью. - Идите Григорий Степанович, - сказал пожилой начальник, опустив голову. Даже его, немало повидавшего людских печалей, тронула история машиниста Григорьева. И вот он снова на паровозе. Только колеса теперь стучат как-то веселее. –Тук-тук…. Ту-тук… Тук-тук… а ему слышится: «Здравствуй, тятя», а он ей в ответ: «Здравствуй, родная». Автор: Татьяна Викторова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Таня живёт одна, хотя ей уже хорошо за тридцать. Анна Дмитриевна советует ей поторопиться с замужеством. Бабий век недолог, а не то совсем одна останется на всём белом свете. Но что делать, если рядом нет никого. У неё друзья и подруги все почти женаты и замужем. Так что остаётся уповать на случай, ну или просто жить дальше, как и сейчас. Дачный домик у Тани совсем маленький, но очень уютный. Когда мамочке от работы дали участок, они долго не могли построиться, дорого. Им Анна Дмитриевна тогда очень помогла. В своём доме им на лето комнату выделяла, да и пока работы на их стройке шли, помогала чем могла. В прошлые выходные у Тани были гости. Приехали подруги с мужьями, да ещё детей с собой взяли. И Таня с ужасом поняла, что на детей она совсем не рассчитывала, места в доме совсем мало и спальных мест тоже. Татьяна, не долго думая, позвонила соседке, - Анна Дмитриевна, а вы в эти выходные не приедете? Да у меня тут такая ситуация, гостей позвала, а их больше оказалось, с детьми приехали. Раньше дети были маленькие, они их не брали, а теперь вот так вышло! - Вот как, Танюша! А я тебе всегда говорю - пора и тебе замуж выйти да родить, пока ещё молодая! Ты хотела меня попросить в нашем доме переночевать? - Ну да, Анна Дмитриевна, одна пара без детей, они аккуратно будут, я их со школы ещё знаю, можно они у вас переночуют? Вы уж извините, что так! - Да перестань, Таня, мы уже столько лет друг друга знаем. Как ты могла подумать, что я не соглашусь? Ключи у тебя есть, если что, там холодильник у нас включен, берите, если надо. Там сливки, а чайник, заварка и кофе на столике! - Спасибо, что выручили, да мне просто неудобно, что я так не рассчитала! Вы даже не заметите, что кто-то был у вас дома. Оля и Кирилл ребята очень аккуратные, она моя лучшая подруга, а Кирилл на класс старше учился. Я их знаю много лет, - Татьяна поговорила, положила телефон и подумала, что Анна Дмитриевна даже немного на её маму похожа. Как же приятно и тепло, что у неё есть хотя бы Анна Дмитриевна! Она для неё как родная почти. А сегодня на дачу приехала Анна Дмитриевна с мужем. Татьяна по привычке через какое-то время зашла поздороваться. И сразу поняла, что Анна Дмитриевна не в духе. Никогда она с Таней так сухо не разговаривала. Хотя только потом Таня поняла, что она себя при этом ещё и сдерживала, просто сквозь зубы говорила, как с чужой, - Танюша, не ожидала я от тебя, даже не поверила, когда всё увидела! - начала разговор Анна Дмитриевна. И Тане не секунду показалось, что она сейчас заплачет, но соседка взяла себя в руки. И в её голосе вместе со странным разочарованием зазвучали металлические нотки! - Когда вы с Наташей, мамой твоей, у меня раньше жили, ты так никогда не поступала. Вот я и была в тебе полностью уверена. А приехала сегодня - и расстроилась чуть не до слёз! Неужели это та самая Танюша, которую я почти с самого детства знаю? - А что случилось, Анна Дмитриевна? - не поняла Таня. - Как что случилось? Бельё постельное брали и сунули в чистое обратно, в шкаф комком, нет бы постирать его! В холодильнике я конечно вам предлагала брать, но извини, Таня, там был батон колбасы сырокопчёной и большая коробка шоколадных конфет. Я на них рассчитывала, да и вообще неприятно. Чашки немытые остались, а пылесос чуть не сломался, видно кто-то рассыпал крупу из шкафа и пытался её запылесосить! - Анна Дмитриевна, этого не может быть, это не мы! - Танечка, ну а кто? - Мы даже к вам не пошли, передумали, детей в одной комнате положили, а сами болтали до полуночи. А потом парни легли на пол на надувные матрасы! Мы не ходили в ваш дом вообще, ну честное слово! - Я поняла! - Анна Дмитриевна горестно опустила плечи, и пошла к себе. А Татьяна так и осталась стоять, чувствуя себя просто ужасно глупо. Ну как же так, ведь они и правда туда не ходили? Всю последующую неделю шёл дождь, и настроение у Тани так и было - под стать погоде. Это было очень обидно и непонятно, как так вышло? Но к выходным тучи рассеялись и вышло солнышко. Татьяна даже сбегала в рощицу недалеко от дома. И нашла там целую корзину белых и подосиновиков. Первая мысль была, - нажарю с лучком в сметане к приезду Анны Дмитриевны. Вот они с мужем Валерием Ивановичем рады будут такому угощению! Но Таня тут же вспомнила о непонятной размолвке. Ей было обидно, что Анна Дмитриевна ей не поверила. Хотя её тоже наверное можно понять. Но неожиданно сразу по приезду соседей дверь в домик Тани распахнулась - это была Анна Дмитриевна, - Танечка, я к тебе с извинениями! Вчера всё выяснилось, но решила, что лучше не по телефону тебе объясню это недоразумение! Я то тоже, старая злыдня, да как я могла так о тебе подумать? Будто кто меня околдовал, да я же знаю, что ты всё бы лично посмотрела и не допустила такое безобразие! - Вы проходите, Анна Дмитриевна! - Таня в душе так была рада соседке, что даже не обиделась. Оказалось, что внук Анны Дмитриевны Никита без разрешения взял у своих родителей ключи от бабулиной дачи, узнав, что они туда не поедут. Втихаря позвал своих друзей, а родителям соврал, что у друга будут ночевать. Им приключений, хотелось, взрослыми себя почувствовать, парни же молодые. Они на бабулиной даче переночевали. И даже постарались замести следы своего там пребывания. Да только у них это плохо получилось! Да и ключи Никита вовремя не вернул, а мама друга, к которому он якобы ушёл ночевать, сказала родителям Никиты, что её сын Лева у Никиты же ночевал! Так что парням пришлось признаться, что это они в телефоны всю ночь там играли в онлайн игры и подчистили холодильник. Когда Анна Дмитриевна всё это Татьяне рассказала и прощения попросила в который раз, что её заподозрила, у обеих от сердца отлегло. Слава Богу нет повода обижаться друг на друга! - Ждем тебя, Танюша, к обеду, обязательно приходи! - и Анна Дмитриевна и Таня обнялись от радости, что примирились. - А я с сюрпризом приду - грибы пошли, вот целая корзина, вы только Валерию Ивановичу не говорите, хочу увидеть, как он обрадуется! - У нас тоже для тебя сюрприз, Танюша. Может он тебе тоже понравится, - Анна Дмитриевна погладила Таню по плечу и так по-матерински, тепло это у неё вышло! Под настроение Таня решила надеть любимое платье. Его ещё мама покупала, оно не особо модное, но сидит на Тане чудесно и она сама себе в нём нравится. Просто настроение хорошее, вот и захотелось! К обеду Таня с сотейником, полным жареных в сметане грибов, вошла к соседям, - Здравствуйте, Валерий Иванович, а вот и сюрприз! - она открыла крышку - грибочки выглядели потрясающе аппетитно! - Ого, какая вкуснотища! - вдруг послышался мужской голос. И вместе с Анной Дмитриевной на веранде появился незнакомый молодой мужчина. Он взглянул на Таню и она в его глазах увидела восхищение, - Дядя Валера, а ты мне не говорил, что у вас такая соседка! Я бы раньше к вам в гости приехал! - Это Татьяна, она нам больше чем соседка! Знакомься, Танюша, это Анатолий, племянник Валерия Ивановича. Погостить к нам приехал, он большой охотник до грибов! - Особенно люблю собирать! Вы покажете ваши заповедные места? У вас тут красиво необыкновенно, немудрено, что именно тут я познакомился с такой девушкой! Анатолий весь обед не сводил глаз с Татьяны. Все последующие дни они гуляли по лесу и вдоль речушки. Потом Анатолий предложил Тане кое-что ей в домике подправить, ведь мужская рука на даче особенно нужна! Оказалось, что Анатолий в отпуск приехал на дачу к своему дяде Валере отдохнуть, да и помочь ему. А у Татьяны тоже был отпуск, и похоже это было не случайное совпадение! - Теперь я понимаю, почему меня раздражали слова моей мамы, что жениться пора, - смеясь признался Тане Анатолий, - Это всё потому, что я тогда тебя не встретил! *** Анна Дмитриевна была в восторге, что они с Танюшей теперь породнились. - Таня, а давай к дому делать пристройку, как считаешь? - предложил Анатолий, и нежно положил руку на её чуть заметный животик, - А вдруг даже двойня будет? У нас в роду была двойня, да и с возрастом шанс увеличивается! - Да ты что? - шутя ужаснулась Таня и тут же счастливо рассмеялась. Ей тоже всегда казалось, будто она просто ждёт своего мужчину. Она даже не искала, просто жила и дождалась своего любимого. И немудрено, что к этому причастна её соседка, ведь Анна Дмитриевна Тане немножко почти как мама И встретишь ты, когда не ждёшь, и обретёшь там где и не думал. Причем именно тогда, когда казалось, что всё плохо - вдруг выглянет солнце и осветит счастьем всё вокруг Автор: Жизнь имеет значение. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Зеркало не врало. Девушка, стоявшая перед ним, и впрямь была красива. Той яркой, броской, южной жгучей красотой, которая не шепчет, а кричит о том, в носителе ее жизни не меньше, чем красок, щедро растраченных природой на то, чтобы показать миру всю прелесть молодости и очарования. Тоненькая фигурка, темные волосы и карие глаза словно повторили женщину, которая любовалась на эту красоту, пытаясь сдержать слезы и вспоминая, как сложно ей далось желание стать матерью. Елена детей не хотела. Совсем. Не мечтала об этом, когда была маленькой и подружки звали ее поиграть в дочки-матери. Отмахивалась от девчонок, и убегала гонять мячик с мальчишками и лазить по деревьям. Ей вообще были не интересны девчачьи компании. Обидки, выяснения отношений, дружу-не дружу… Это было так скучно, что Лена лишь хохотала, когда слышала от кого-то из подруг такие претензии в свой адрес и предпочитала проводить время на футбольном поле, где все было просто и понятно. Как ни пытались бабушка и мама приучить ее к «девичьим делам» – Леночка не давалась. Отчаянно зевала, путая нитки и поминутно роняя на пол спицы, когда бабушка пыталась научить ее вязать, и могла часами возиться с одним-единственным кусочком теста, выданным мамой, пока та умудрялась не только наделать бесчисленное множество маленьких, с мизинчик, пирожков, которые так любил отец Лены, но и приготовить большой «семейный» обед, обязательный для воскресного дня. Лена долго не понимала смысла этой традиции проводить свой выходной у плиты. Но ее маме, похоже, это нравилось. Она умела и любила готовить, а уж собрать вокруг большого стола родственников для нее было сродни выходу на сцену. В семье Лены никто из женщин не владел ножом и поварешкой так, как ее мать. И потому, всякий такой обед становился поводом для обсуждения и восхищения на долгое время. Женская часть семейства просила у Леночкиной мамы рецепты и просила научить готовить то или иное блюдо, а мужская часть молча уплетала все, что было не приколочено к столу, а потом откидывалась на спинки стульев и выдыхала: «Спасибо!». И эта короткая благодарность была для Лениной мамы лучшей музыкой на свете. По воскресеньям в их доме собиралась вся семья. Приходили бабушки и дедушки, приезжали тетки с детьми, и большой овальный стол, сделанный когда-то прадедом Елены, почему-то удивительным образом становился будто бы даже больше, чем был на самом деле. Вокруг него усаживались старшие и начинался неспешный разговор о том о сем, который изредка прерывался какой-нибудь песней, которую подхватывали все – и взрослые, и дети. Лена любила своих двоюродных и троюродных братьев и сестер, охотно пела вместе со всеми и отдавала должное маминому кулинарному таланту, но с облегчением выдыхала, когда гости расходились и в доме становилось тихо. Она мыла посуду, что было единственным занятием из домашних обязанностей, которое хоть немного нравилось ей, а потом усаживалась в углу с книжкой. Но не читала, а слушала, как переговариваются родители, вспоминая события дня, или как тихо поет за окнами дождь. Это время было для нее самым любимым. Тишина, родители рядом, и дом, в котором так уютно и тепло, что кажется, будто так было всегда и будет вечно. Увы, но время иногда безжалостно к счастливым. И у Елены вскоре было отобрано все, что она так любила. Сначала заболел отец. Он не жаловался, не бегал по врачам, а молча терпел, не желая огорчать жену, дочь и родственников. И когда мама Елены случайно увидела, как мужа скрутило от боли, ее счастливый маленький мирок рухнул в одно мгновение. Простить мужу его молчание и недоверие она так и не смогла. — Никогда не ври мне! Поняла?! Не прощу! – обняла она Лену, выпроваживая ее из дома. – Поживешь пока у бабушки. Не хочу, чтобы ты все это видела… Отец ушел очень быстро. Несмотря на то, что вся семья боролась за его жизнь, изыскивая все возможные варианты, вплоть до нетрадиционных. Но ничего не помогло. Его не стало всего через несколько месяцев после того, как Лена поселилась у бабушки. А вскоре слегла и мама. — Не бросай меня! – ревела Леночка, держа горячую сухую мамину руку. — Не плачь! Все у тебя будет хорошо! Вот, поправлюсь я, и мы поедем к морю… Это обещание так и осталось невыполненным. Мама ушла вслед за отцом, а Лена на всю оставшуюся жизнь возненавидела слово «море». Даже когда родилась Лера, она так ни разу и не свозила дочь на побережье, хотя жила от него всего в паре часов езды на машине. Оставшись сиротой, Елена превратилась в нечто странное, что передавалось по кругу среди родственников. То ли игрушка, то ли котенок, которого нужно только жалеть и чесать за ушком, ведь он все равно ничего, кроме ласки, не понимает… То она жила в доме маминой сестры, то папиной. То бабушка с отцовской стороны забирала ее и грозилась, что уж теперь-то Леночка будет жить только с нею, то дед по материнской линии подавал голос и требовал внучку к себе. Все они любили Лену, но ей от этой любви было почти тошно. Она мечтала вернуться в свой дом, забраться на свою кровать с ногами, уткнуться в подушку, на которой надета была наволочка, сшитая руками мамы, и выплакать, наконец, все то, что душило ее и не давало спать по ночам. Лена отчаянно скучала по родителям. Она боялась засыпать по ночам, так как на границе сна и бодрствования иногда отчетливо слышала мамин голос, который звал ее. Это было так желанно и так страшно, что Лена просила не выключать свет в той комнате, где спала. И именно тогда она приняла решение, что детей у нее не будет. Мало ли что случится с нею! И что тогда? Ее ребенок будет лить слезы так же как она? Втихаря, чтобы никто не заметил и не кинулся ее утешать?! Будет слышать по ночам ее голос и мечтать о том, чтобы вскочить с кровати и рвануть в погоню за призраками? Елена знала, что родственники готовы сделать все, что угодно, лишь бы она была здорова и, по возможности, счастлива. И она тоже любила своих родных. Но внимание, которое они уделяли ей было иногда таким назойливым, не нуждающимся, по их мнению, в согласовании с ее желаниями, что она порой не знала, как отделаться от него. Прошло несколько лет после ухода родителей и настало время выбирать свой путь в жизни. И вот тогда Лена показала всем, чего ей хочется на самом деле. Как же она жалела потом о своем решении уехать из родного города! Лишь потеряв тот тыл, который всегда маячил за ее спиной, не давая даже на минуту забыть о том, что ее любят, Лена поняла, одиночество – это плохо. И, жуя всухомятку очередной бутерброд в общаге медицинского университета, она с тоской вспоминала мамины пирожки, прадедов стол, и песни, которые рекой лились, даря тихую усладу сердцу и наполняя душу какой-то первозданной радостью… Стол никуда не делся. Родные сохранили и его, и родительский дом для Лены, но в родной город она больше так и не вернулась. Вышла замуж, сделала карьеру и осела там, где училась, забрав из родительского дома только стол и мамину шкатулку с «драгоценностями». Единственные золотые сережки, которые были по-настоящему ценными в той шкатулке, она подарила дочери, а сама с удовольствием иногда носила ставшие почти раритетными янтарные бусы и брошку с ландышами, которая так нравилась когда-то ее матери. С родственниками Лена связи не теряла. Помогала, чем могла. Досматривала стариков, по очереди забирая к себе тех, кто согласился. Пристраивала в столичные вузы племянников и племянниц, давая на время поступления убежище и поддержку. Принимала у себя многочисленных родственников, которые приезжали в столицу, чтобы повидаться с нею. Первый муж Елены был ее однокурсником. Брак их был скоропалительным и странным. Муж любил Лену, а она принимала эту любовь, так толком и не разобравшись, чего же по-настоящему хочет от их отношений. Африканские страсти, горевшие ярким пламенем первые пару месяцев после похода в загс, быстро сошли на нет, и молодые развелись, спокойно и мирно, оставшись, как это ни странно, друзьями. Уже будучи второй раз замужем, Елена не теряла связи со своим первым мужем и дружила с его женой. Та оказалась женщиной умной. Ревновать даже и не думала, прекрасно понимая, что если страсти утихли, то ее браку ничего не грозит и лучше держать поближе ту, которая все равно никуда из жизни ее мужа не денется. Ведь Елену с первым супругом связали не только дела давно минувших дней, но и бизнес. Они вместе открыли небольшую клинику и сделали все, чтобы она стала прибыльным предприятием. Елена была прекрасным специалистом в своей области, а у ее бывшего супруга обнаружились недюжинные организаторские способности. Они так хорошо дополняли друг друга, что их клиника процветала. Дело пошло, но останавливаться на достигнутом они не собирались. Они открыли филиал, потом другой, и планировали развиваться дальше. Именно тогда, ища инвесторов для нового проекта, Елена познакомилась со своим вторым мужем. Он дал ей все то, о чем она мечтала. Теплый дом, в котором было место и ее родне, и одиночеству, если на Елену опять что-то «находило». Уверенность в том, что она не одна и, самое главное, желание иметь ребенка от этого человека. Последнее пришло к Елене как-то тихо, само-собой, без всякого зова с ее стороны. Просто в какой-то момент она поняла, что вовсе не уверена в том, что ее решение не иметь детей, было правильным. Страхи ее никуда не делись, но почему-то теперь она начала думать вовсе не о том, что можно потерять, а о том, что можно приобрести. Ей почему-то отчаянно захотелось, чтобы у нее появилась дочь, которая будет похожа на нее, но умом и сердцем пойдет в отца. И все случилось. Именно так, как хотела Елена. Девочка появилась на свет ровно в срок, здоровой, крикливой, и такой красивой, что Ленины тетушки, которые по очереди приезжали помогать с младенцем, ахали восторженно, и отказывались спускать с рук малышку. — Так похожа на тебя в детстве, Леночка! Только еще красивее! Елену такие слова в адрес дочери лишь радовали. Она была так счастлива, что в какой-то момент даже испугалась этого счастья. А ну, как кто-нибудь там, на небесах, решит, что ей отмерено слишком много? И прикажет отобрать часть, чтобы не наступила полная эйфория и уверенность в том, что она все это заслужила? Но небеса молчали. То ли решили, что Лена этого счастья достойна, то ли просто забыли на время об этой женщине, которая иногда сама не знала, чего хотела. Лерочка росла, радуя родителей успехами в учебе и спорте. Она с раннего возраста занималась гимнастикой, и Елене даже пришлось на время сократить прием в клинике, чтобы возить дочь на турниры и соревнования. Случайно полученная на тренировке травма положила конец этим поездкам, и родители Леры решили, что дочери лучше будет оставить это занятие. Лерочка поревела немного, жалея себя, но слишком уж переживать не стала. Она, как и мама, любила свой дом, домашний уют и тихие вечера с родителями. Несмотря на то, что у девочки было много друзей, даже в подростковом возрасте она больше тянулась к маме, доверяя ей свои секреты и зная, что та ее никогда не осудит и не предаст. Не было той темы, на которую Елена отказывалась бы разговаривать с дочерью. И, хотя в какой-то момент, возраст взял свое и Лера немного отдалилась от матери, со временем это прошло. И первой о том, что в жизнь дочери пришла любовь, узнала именно Елена. — Мамочка, он такой… — Лера обнимала мать, пряча счастливые глаза. — Какой? — Я не знаю… Хороший! — Правда? — Я люблю его, мам! — Это прекрасно… Елена чувствовала, как бастует ее душа, не желая принимать тот факт, что ее девочка выросла и стала совсем взрослой, и старалась всеми силами усмирить этот бунт. Что такого, если дочь будет счастлива со своим избранником? Пусть ей всего девятнадцать, но она же учится! У нее есть план, который они так долго готовили все вместе и теперь успешно реализуют, мечтая, что когда-нибудь Лера займет место матери в клинике. Да и Елена еще достаточно молода и бодра для того, чтобы помочь с внуками, если вдруг случится так, что Лера решит рожать до того, как окончит университет. Подготовка к свадьбе шла полным ходом, но на душе у Елены почему-то скребли кошки. Что беспокоило ее, она и сама не смогла бы объяснить. Но где-то в глубине души она понимала, что будущий зять почему-то не вызывает у нее доверия. Ей не пришлось принимать в доме совершенно незнакомого парня, когда Лера привела своего избранника для того, чтобы официально представить его родителям в качестве своего избранника. Жениха дочери, мальчика из «очень приличной семьи», Елена знала. Он не раз приходил в ее дом вместе с родителями, которые тоже были врачами и сотрудничали с клиниками, которые отчасти принадлежали Елене. Максим, жених Леры, был высок, кудряв, умен и несколько нагловат, что помогало ему пробивать себе дорогу в той сфере, которую он выбрал своей профессией. Он был старше Леры и уже неплохо зарабатывал, а потому мог предложить ей и руку, и сердце, не откладывая на потом этот вопрос. — Я хочу, чтобы все было честно. И Лера вошла в мой дом не сожительницей, а женой. Вроде бы хорошее желание и возражений ни у Елены, ни у ее мужа по этому поводу, разумеется, не возникло. Но вот дальнейший разговор с будущим зятем родителей Леры и смутил, и насторожил. — У Лерочки не будет необходимости тратить время на учебу, если она этого захочет. Да и я предпочел бы, чтобы она сосредоточилась на доме и детях. Мы хотим, как минимум, троих. Двух мальчиков и девочку. Да, любимая? А детям нужны не няньки, а родная мать. — Мы поможем, — Елена переглянулась с мужем, но ее несколько бесцеремонно перебили. — Нет! Дети – это ответственность родителей, а не бабушек или дедушек. Лера это хорошо понимает и разделяет мое мнение. Елена чуть не ахнула, услышав такое безапелляционное заявление из уст мальчишки, которого знала еще подростком, но Лера легонько качнула головой в ответ на ее изумленный взгляд и Елене пришлось отложить свое возмущение и вопросы на потом. — Лера, я чего-то не понимаю? Почему ты молчала? – Елена, проводив гостей, пришла к дочери, чтобы выяснить, что происходит. — Мам, я понимаю, что для тебя все это звучит несколько странно. Но я уверяю тебя, что не собираюсь бросать учебу. — Но твой жених думает по-другому. Или ты этого не заметила? — Ну почему же! – Лера легко и спокойно рассмеялась в ответ на сердитое заявление матери. – Мамочка, ты же знаешь Максима! Он хотел произвести на тебя и папу хорошее впечатление! Вот и умничал. А ты и поверила! — Знаешь, что-то мне не показалось, что у него нет на уме всего того, о чем он говорил. И это меня настораживает. Я не хочу, чтобы ты отложила все свои мечты и чаяния на долгое-долгое «потом», а может и вовсе отказалась от них, лишь из-за того, что так потребовал тот, кто должен тебя поддерживать. — Мамочка, я знаю, что ты мечтаешь о том, чтобы передать меня в такие же надежные руки, в каких покоишься сама. И поверь, в Максиме есть многое из того, что я вижу в характере моего отца. Но двух одинаковых людей на свете не бывает. Так? А, значит, мне придется потихонечку самой строить свое счастье. Ведь ты мне говорила, что это работает именно так. Ничего не берется из воздуха и только лишь по нашему желанию. Чтобы что-то получить – надо над этим поработать. И я этого хочу, мам. Я готова к тому, чтобы строить свою жизнь вместе с Максимом. Что оставалось Елене? Только согласиться с желанием дочери. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) ⬇

Офицер Иван Иванович Одинцов окончил свою службу в тридцать шесть лет, по состоянию здоровья. Высочайшее прошение было удовлетворено, и он направился в родные места, на Орловщину. Там его ждало маленькое именье с барским домом и небольшое хозяйство, вверенное в руки управляющего. Теперь Иван Иванович, сельский помещик, мог жить-поживать и ни о чем плохом не думать. От рождения он был человеком добродушным, но ленивым. Матушка пеняла ему, что Ванюшка уж слишком любит развлечения да игры. На службе Одинцов больших чинов не сыскал, и вернулся в столь малом офицерском звании, что и называть его было неудобно. Вот и в имении своем он предпочел мало о чем заботиться: отдыхал день-деньской, требовал от камердинера сладкой наливки и был не прочь разнообразить свой досуг приятным обществом. Крепостных у него было пятьдесят душ, но среди них Иван Иванович сразу отыскал самую красивую – Фиму. В ту пору никто не удивлялся, если барин проявлял интерес к своей дворовой. Да и интерес оказался взаимным. Был Одинцов молод, недурен, работой Фиму не обременял. Живи да радуйся! - Надобно вам, Иван Иванович, жениться. – как-то сказал Одинцову его сосед Багров, заехав в гости. – Годы у вас самые подходящие, дом и угодья есть. Самое время обзавестись супругой и детишками. - И то правда. – проговорил Иван Иванович. Но свататься он не спешил. Ему так понравилась беззаботная привольная жизнь, что Одинцов предпочел ее любой другой. И Фимка рядом – чего еще желать? А по соседям побежали слухи: дескать, помещик-то просто так транжирит деньги. Хозяйством своим не интересуется, скоро все по ветру пустит. Только и делает, что развлекается… Неудивительно, что два года спустя, когда Иван Иванович все-таки сделал шаг в сторону дочери помещика Артамонова, ответили ему решительным отказом. Нисколько не опечалясь, Одинцов отправился в Москву, проветриться. Но в голове засела нехорошая мысль: что это, ему отказали? Да с какой же стати? Легкомыслие Ивана Ивановича сыграло против него. Если поначалу окрестные помещики интересовались его делами, да приглашали к себе, то по возвращении Одинцова из Москвы словно про него забыли. Сговорившись! Кто-то говорил, что Иван Иванович вот-вот проиграет свое наследство, кто-то слагал небылицы про его отношения с крепостными (про Фимку вся округа знала, но к ее имени добавляли и другие). Так или иначе, но Одинцова списали со счетов. Говорили, что однажды Иван Иванович сильно захворал. Да так, что пришлось звать священника, чтобы отпустил грехи. Глядя на мечущегося Одинцова, батюшка тяжело вздохнул: - До чего ж ты себя довел, Иван Иванович? …Едва придя в себя, Одинцов встал перед зеркалом. Перед ним стоял грузный некрасивый человек, с лицом, сильно заплывшим. На затылке проглядывала лысина, а в глазах стояла невыразимая печаль. За считанные годы Иван Иванович раздобрел и потерял свой былой офицерский лоск. Где был тот красивый молодец, что прибыл на Орловщину? - Неправедная жизнь, неправедная! – повторял Одинцов, с ужасом глядя на себя. – И хворь моя оттуда же… В кратчайший миг он стал самым богобоязненным человеком на свете. Вызывал управляющего и подписал вольные грамоты для Фимки и всех девушек, что побывали у него. А потом велел снести свой старый барский дом. - Как же, Иван Иванович? – восклицал управляющий Бланк. – А жить вы где будете? - Новый выстрою. Дом для новой жизни. – не задумываясь, ответил Одинцов. Переодевшись в лапти и старый кафтан, взяв в руки образок, Иван Иванович вышел из ворот своей усадьбы. Только его и видели… Фимка выплакала все глаза. И барина было жалко, такого доброго, и саму себя. Ведь очень скоро после того, как Иван Иванович пропал, узнала она, что ждет ребенка. - Тяжелая Фимка! – кричали мальчишки. Была она теперь свободная, да что толку? Одна, с мальцом. Как выжить? Никто не знал, куда ушел Иван Иванович. Странствовать по миру, молиться. Но куда? Управляющий отвечал на вопросы дальней родни, которая пожаловала вступать в наследство, что у него нет сведений о кончине Ивана Ивановича. А значит, говорить о завещании пока преждевременно… Начали помаленьку и соседи волноваться. Ведь дело-то какое! Взял да ушел! Устыдился своей прежней жизни! И полгода прошло, прежде чем, опираясь на толстую кривую трость, вернулся обратно Иван Иванович. Был он оборван и худ, не брит, не чесан, и глаза горели яростным огнем. Пришел он, чтобы объявить свою волю: продаст имение и все пустит на добрые дела… Как взгляд его остановился на располневшей Фимке, выбежавшей навстречу… И снова жизнь сделала крутой вираж. Вмиг передумал помещик Одинцов обрывать все концы. И улыбка озарила его худое грязное лицо: - Эх, Фимка! Быть тебе барыней! В лето 1847 года помещик Иван Иванович Одинцов взял в жены Евфимию Михайлову, крестьянского сословия. А спустя несколько недель после свадьбы на свет появился их первенец, законный наследник. Первенец, потому что впоследствии были у них и еще дети. История не сохранила, когда именно скончался Иван Иванович, но произошло это не раньше 1868 года. А затем в губернских архивах упоминается почтенная вдова Евфимия Михайловна Одинцова, которая вступила в права наследования. Та самая тяжелая Фимка. Автор: Ника Марш. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

– Мам, на тебя вся надежда. Толик волнуется очень. Она же никогда так далеко не ездила. Даже на поезде – первый раз. Хозяйство … Она год собиралась, планировала. А тут с билетами – беда, какая-то соседка – девчонка онлайн билеты ей брала, напутала. Встреть ее, пожалуйста, займи чем-нибудь. А там и мы вернёмся. Новость эта Фаю не обрадовала. Нет, она ничего не имела против Марии Михайловны, но … Во-первых, были свои планы на эти дни, встреча с хорошим человеком, во-вторых, работу никто не отменял, в-третьих, гостья – а значит уборка, которую не планировала, и, наконец, в-четвертых, она свою сватью не знала совсем, ни разу не видела. Дочь ее была во втором браке. Первый – с пышной свадьбой, волнениями, сватовством, знакомством с родней жениха, шесть лет назад приказал долго жить, оставив дочь с сынишкой на руках. Дочь и первый зять закончили медуниверситет, семью их было жаль. Фаина тогда горевала очень, но унывать дочери не позволила. Вернее, сама не унывала при дочке, держалась стойко – надеясь, что дочь, глядя на нее, быстрее эту ситуацию переживет. Фаина вообще была стойким оловянным солдатиком. Так и вышло. Через полтора года дочь объявила, что есть некий Анатолий, любит и ее, и Федьку, и они подали заявление. Не было никакой необходимости знакомиться с мамой нового зятя, потому что жила эта мама в далёком Вологодском селе. Правда, дочь дала Фаине номер ее телефона, попросила позвонить, что Фаина тут же и сделала. Новая сватья была не слишком разговорчива, отвечала односложно, вздыхала, как будто сильно волнуясь. – Мам, ну что ты хочешь? Ей телефон-то только недавно Толик купил. Кнопочный. Они там по-другому живут – ох. Печи топят, представляешь? Там и газа нет, – делала большие глаза дочь, хоть заносчивой никогда не была. Позже дочь побывала в тех краях, повез ее Толик к матери. Она закатывала глаза и высовывала язык, изображая крайнюю степень потрясения. – Нет, мам, вообще-то, все хорошо. Нас встретили по-царски. Я поправилась на пирожках мамы Маши. Кормила нас целыми днями. Перины…ох! В общем, все там есть у них, и школа начальная, и клуб. Просто… Просто я все думаю – как они вообще там жить могут! Там же медвежий угол. Они с утра до ночи – в хозяйстве. Дрова, навоз, огород … Разве что природа-а-а… Ух, природа! Но я б там никогда жить не смогла. Правильно Толик свалил. И позже Фая отправляла на номер телефона сватьи лишь смс к новому году и к женскому дню. Сватья родилась 8 марта, поэтому эти праздники проходили одной смс-кой. Вскоре у дочери в новой семье родилась Фросенька. И Фаина всем говорила, что имена внуков – на ее любимую букву. В поселок к матери Анатолия они ездили, и Фая хваталась за голову, когда возвращались внуки с диалектом вологодского села: говорили протяжно, растягивали гласные и ударяли на «о». Но через месяц говорок уходил, и в следующий раз Фая по этому поводу уже не беспокоилась. Анатолий оказался парнишкой деловым, неплохо раскрутился, арендуя с другом помещения и гаражи под авторемонт. Фая такого от второго зятя даже не ожидала. Но он, приученный к труду, вкалывал как папа Карло, и это дало свои результаты. Время шло, внуки росли. Фая бабушкой была современной, работающей. И вообще она была женщиной современной. О старости даже и думать не хотела. Она сидела на диетах, следила за фигурой, любила красиво и модно одеться, меняла сумки, раз в месяц устраивала себе день красоты в салоне: маникюр, педикюр, покраска головы, бровей, ресниц, стрижка … В общем, все то, без чего, как она считала, не может существовать современная женщина. И это не было какой-то самоцелью, высшим смыслом. Нет. Это просто многолетняя привычка, необходимость, без этого она не могла жить позитивно, без этого просто не могла она жить. Фая никогда не делала процедуры косметологические серьезные, даже депиляции производила сама. Вообще, она многое умела, и многое давалось ей легко. Вот, например, практически весь ремонт в своей квартире она сделала сама. Дизайн квартиры, которым восхищались – тоже ее заслуга. Когда-то, когда было это актуально, она шила и вязала. Она легко сдала на права, купила и давно водила маленький свой Матиз. С мужем разошлась она довольно рано. Были всего лишь одни отношения после брака, которые вспоминать не хотелось. И вот совсем недавно появился в ее жизни новый ухажёр по имени Леонид. Представительный мужчина, член союза писателей шестидесяти лет. Для того, чтоб жить так, как хотелось, Фаина всю жизнь работала. Была она уже опытным экономистом, на хорошем счету, трудилась на большом предприятии. А в последнее время даже получалось работать удаленно. Были и у нее нелегкие времена, но сейчас, когда дочь и зять довольно нормально существовали сами, в помощи не нуждались, вздохнулось свободнее. И когда наваливалась усталость, Фая подумывала о том, что вот-вот пенсия, и, возможно, можно сбавить ход паровоза – работать поменьше. Иногда звонила она подругам и отправлялась с ними в спа-салон или театр. Вот и сейчас настроилась на встречу сватьи она позитивно. Надо так надо. Она привыкла проблемы решать. Вздохнула, включила робот-пылесос, взялась за тряпку, помыла сантехнику и почистила кухню. Не то, чтоб было все так грязно, но, как известно, уборку стоит только начать, и окажется, что она бесконечна. Три дня уж как-нибудь можно и потерпеть в квартире человека, в общем-то, чужого, совсем незнакомого. Ради дочки, ради внуков. А может будет и интересно пообщаться? Хотя это вряд ли. Общие у них дети и внуки, а вот общие темы для разговоров надо ещё поискать. О чем говорить с женщиной из далёкого села? У них там свои интересы. Впрочем, природа… погода… Ладно, разбираться надо будет по ходу дела… Но все же Фая, привыкшая к основательному подходу к делу каждому, подготовилась заранее экскурсией в Эрмитаж, сертификатом в спа-салон и билетом в театр. На три дня хватит. – Надька, Господи, я лишь на фотках ее и видела – с Федькой и Фросей. Боюсь, что и не узнаю на вокзале-то. Вот удружила мне Дашка! – звонила она подруге утром в день встречи. – Ну-у, телефон-то есть у нее, не потеряетесь. – Ой! По-моему, не слишком она с ним дружит. Дозвониться – проблема. А там вокзал, шум. – Попроси, чтоб сказала она – в чем одета, пока едет. И ты напиши. Решила, в чем поедешь? – Да неловко как-то. В чем одета… В чем одета… Ладно, как-нибудь найдемся. Надо сказать, что близких подруг с юности у Фаи было две: Надя – довольно амбициозная, самодостаточная и не хило обеспеченная состоятельным отцом и мужем, врач по профессии. Она давно работала в частной стоматологической клинике. И Людмила, Люся – подруга по вузу, которую они с Надеждой поддерживали и жалели. Правда, и судачили о ней тоже часто. Жизнь ее била не раз, то пьющим мужем, то разбитным сыном, то непутёвой дочерью, сваливающей на нее детей одного за другим. Люся тянулась к ним, подругам более везучим и успешным. Вместе они собирались не часто, больше трындели по телефону, но все же вылазки на праздники и Дни рождения осуществлялись. Дети и внуки, подруги, новые отношения, работа, стильный здоровый современный образ жизни – это и была жизнь Фаины, женщины к шестидесяти, совсем не ощущающей себя стареющей. Вокзал встретил отсутствием места для парковки, и Фая кружилась, ругаясь про себя не слишком по-женски. Припарковаться пришлось далековато. Она спешила, взглянула на табло – поезд прибыл. Побежала, уворачиваясь от чемоданов и груженных вещами тележек. Когда вошла на перрон, люди из состава уже шли навстречу. Она высматривала женщину примерно своих лет, которую видела лишь на фото. На этих фото обнимала сватья ее внуков, была круглолицая, белокожая, чуть курносая, на голове – белая косынка, повязанная назад, неизменный цветастый фартук. Что там под фартуком – Фая не могла вспомнить, а вот носки и калоши на ногах почему-то запомнила. Как-то шокировали ее тогда эти калоши. Понятно – хозяйство. Но на скамье она сидела с внуками, значит – гуляла, занималась с ними, но почему в калошах? А ведь была Мария на три года моложе ее. Фая всматривалась в толпу, поднимала руку, махала. Она понимала, что также, как она ищет Марию, Мария ищет ее. Не заметить ее было трудно. Она была довольно высокой, со светлым каре, стояла на видном месте. Но, когда народ посхлынул, Фая растерялась – на перроне осталось всего несколько человек, и среди них не было женщины подходящей. Несколько семей с детьми, молодежь студенческая, и пара старух. Пропустила?! Фаина уже смотрела в спину пассажирам прошедшим, искала там свою гостью, даже шагнула в сторону вокзала, чтоб догнать, найти Марию. Как вдруг ее окликнули сзади. – Фая! – одна из вышедших с поезда, из тех, кто показался Фаине старухой, шагнула к ней, поставила сумки на перрон и неоожиданно обняла, – Здравствуйте, Фаечка! – Здравствуйте, – растерянно пробормотала Фаина. И, когда объятия расцепились, внимательно посмотрела в лицо: Мария открыто улыбалась, у нее был поломан передний зуб, гусиные резкие и светлые лапки у глаз, очки в светло-коричнево толстой роговой оправе, а в глазах – невероятная открытая радость от встречи с ней. – А я смотрю – машете. А руки-то заняты. Поставила сумки, тоже давай махать, а Вы и не видите, отвернулися. Сердце Фаины отчего-то заколотилось, зашлось. То ль от речи этой окающей, чужой, то ль от вида сватьи, совсем неожиданного для нее, потому что эта женщина, действительно, была похожа на бабулю. Одета Мария была очень тепло, не по погоде. У Марии до бровей была натянута черная плюшевая шапка с маленьким козырьком, торчали рыжеватые волосы, фиолетовое старушечье длинное пальто-пуховик, а на ногах … А на ногах … Фая помнила – ее мама такую обувь, кажется, звала – бурки. – Кх, кх, – отчего-то напал кашель на Фаину, – Кх, да, я не видела. Давайте, помогу. – Да я сама… – Давайте, давайте. Она подхватила сумку. Чемодана у гостьи не было. Но оказалось, что впереди на тележке для багажа едет ещё одна огромная клетчатая ее сумка. – Ого! – пыталась поднять ее Фая. – Так там же заготовки. А где автобус -то, туда нам? – озабоченно озиралась гостья. – Катите за мной, – обратилась Фая к носильщику, а потом к Марии, – Так и эти сумки поставьте, зачем несёте? Я на машине, припарковаться пришлось далековато. – Донесу-у. Так на автобусе бы доехали. Чего на машине-то? – не понимала Мария. Фая ничего не ответила, носильщик шагал широко, а они – вслед за ним. – Как доехали? – из приличия спросила Фаина. – Так чего не ехать? Не знала куда себя и деть. Отопок какой-то со мной ехал, вот и балакали. – Кто ехал? – Так дед. Старый. Я ему полку свою отдала. У него-то сверху была. – А зачем? – Так ить старый, говорю ж, морока одна туда лезть-то. А я то шустренько – шасть и тама. Багаж в машину помог загрузить носильщик, поинтересовавшись – откуда гостья. Уж больно диалект ему показался удивительным. Увидев Фаину за рулём, Мария притихла. Она глазела по сторонам, Фаина чувствовала – пассажирка старательно сдерживает эмоции. – Как Вам? – вдруг захотелось, чтоб Мария заговорила. – Что ли здесь люди живут? – смотрела она на высотный жилой комплекс. – Да-а. Конечно. А что не так? – ВысОко больно, – выдохнула она с ударением на второй слог. – Привыкли. Я вот тоже на седьмом этаже живу. Но это совсем не высОко, – улыбнулась Фая. – На седьмом? Мы сейчас ехали, я всё думала – работают, наверное, там, на высотине-то этой. А жить-то как? Страшно, наверное. – Не думаю. Человек ко всему привыкает. Фая хотела было сказать про предстоящие планы – про Эрмитаж, про спа-салон и театр, но отчего-то замолчала. Как-то совсем не ассоциировалась эта женщина со спа-салоном. А она ещё, глупая, и девчонок позвала – Надю с Люсей. Мол, посидим, познакомитесь с моей сватьей, покажем ей, как отдыхают леди в городе, хвастнем. А в Эрмитаж пригласила Леонида. Ох! Сейчас Фая приуныла. Нет, наверное, демонстрировать сватью не стоит. Другая она – на них совсем не похожая. И от этого ощущения как-то рассердилась она на сидящую рядом Марию, на зятя и даже на дочь. А сватья с характерным оканьем все рассказывала про деда, с которым довелось ей ехать, пересказывала дивную, как показалось ей, историю его жизни. Вот ведь – свалилось на нее это разговорчивое чудо! Сумку затянули в лифт с трудом. Мария опять притихла. Только в лифте взглянула в высокое зеркало, перевела взгляд со своего отражения на отражение Фаи, заморгала глазами, как будто застеснялась свою сватью вот только сейчас. А Фаина только кивнула своему отражению, взыграло самолюбие, она старше своей гостьи, и пусть гостья видит – как могут и должны выглядеть женщины возраста под шестьдесят. А дома, когда Мария раскрыла рот от зеркальности прихожей, от раздвижных шкафов и нещадного чуть ли не солнечного света по периметру, Фаю вообще понесло. Она важно расхаживала по квартире, будто свысока и немного небрежно разъясняла гостье свой быт. – Это кофемашина. Я по утрам пью кофе на лоджии, там у меня особый релакс. Это тренажёр, спорт, знаете ли, в нашем возрасте просто необходим. А если хотите послушать радио, просто скажите Алисе … В обтянутой футболке, спортивных штанах и привезенных ею домашних тапочках полная Мария ходила за хозяйкой, кивала и восхищалась. – Как же красиво у Вас, Фая! Как красиво! Да-а, дом вести, не головой трясти… И Фаина в эти минуты была невероятно довольна собою и горда. – А это холодильник, он у меня встроенный… Да, я так решила… – Ой! А я ж столько всего привезла-то! Мария ринулась к большому баулу, и стол начал заставляться и закладываться банками, перевязанными бечевками, свертками, пакетами и коробками. Надо сказать, что было всё это достаточно привлекательно. Мед, земляничное и черничное варенье, маринованные огурчики и опята, брусничный джем. А ещё сало, рыба, капуста квашенная… – О Господи! Куда мы столько всего денем? – Сколько? – взглянула на стол Мария, – Та чё тут разе много? Было б чё съесть, так стоит нам присесть. А настоечку будем? Своячная! – она наклонилась, загремела бутылками. – О! Нет-нет! – строго погрозила пальцем Фаина, – Мне завтра с утра поработать нужно. Уж простите, Маша. – Да? Ну тогда в другой раз. Было б чё выпить, а разговоры найдутся. Они убрали продукты в холодильник, вынесли на лоджию – до детей. – Ух! Страх-то какой. А видно как далеко-о. Интересно, село мое не видно? И опять Фаина демонстрировала свое хозяйство. Рабочее место, робот-пылесос, машинку для мытья окон. Хотелось удивить, шокировать. И это получалось. Мария охала, качала головой. Остановилась Фая только тогда, когда начала показывать, как работает душ в ванной, подробно объясняя работу смесителя. Мария смотрела на нее как-то не столь внимательно, чуть улыбаясь, и вдруг сказала: – Да уж как душ-то работает знаю. Чай, и мы моемся. И тут Фая поняла, что с хвастовством слегка переборщила. Ну, да ладно. Из душа Мария вышла во фланелевом цветастом халате с полотенцем на голове. – Фен же есть там, – махнула Фая. – Ааа, не нать… Само высохнет. Так и ужинала Мария с полотенцем на голове. – Не хотите поближе к сыну перебраться? Хоть в пригород, – спрашивала Фаина. Она была уверена, что из той глуши, где живёт Мария, надо бежать. – Так ведь… Сорваться -то можно. Но жить после как? Человек ведь, как то дерево, не всегда поддается пересадке. – Да у вас же, Толик рассказывал, даже отопления нет, газа. Да и пойти некуда. – Нету. Что верно, то верно. Обидно бывает – жуть. Вот в Новый год у нас сельсовет все уличное освещение отрезал. Тё-омка! Страсть. А причина знаете какая – платить энергетикам за уличное освещение нечем. Нету денег у администрации. А по телевизору – Москва в огнях утопает. И всё-то там сверкает, всё горит. А мы ходим, в заборы тычемся… Как не обидно -то? – Вот и говорю, переезжайте. Здесь другая жизнь, и женщины тут другие, – Фаине неловко было сравнивать сейчас ее с собой, вдаваться в детали, но показалось ей, что Мария поняла, о чем она говорит. – Другие… Конечно, другие. Только не представлю никак – вот выйду на улицу, а поздороваться не с кем. Ни я людям не нужна, ни они – мне. – Ну-у… Друзья ж есть. Если нет, то появятся. – Так друзья у меня и тама есть, дома, – улыбалась Мария, – Горестями проверенные, временем закреплённые и ветрами не унесённые. И не надо им ничего доказывать, потому что они – просто друзья. Комнат у Фаины было две. Постелила она Марии в зале. Мария рассматривала корешки книг в стенке, наклонив голову читала названия. А когда вошла Фая, как-то застыдилась, засуетилась, как будто застали ее за неприличным занятием. – Любите книги? – Есть такой грех, – вздохнула Мария. – Почему же грех? – Так ить… Времени-то сколько на них нужно. А дел сколько! Вот и у Вас, наверное … Вы уж простите, что столько времени у Вас отняла. Связь эта… У нас только на втором конце села ловит, там гора. Вот и хожу туда звонить. Так уж вышло… Она сидела на диване, на белой простыни в цветастом халате, торчащей из под халата трикотажной рубашке, которую она почему-то называла станушкой, усталая и простоволосая. Она совсем не гармонировала с этой современной комнатой, как предмет – не вписывающийся в интерьер. И этот ее внешний вид очень мешал Фае. Казалось, что гостья ее стара, что все, что понятно и интересно ей, Мария никогда не поймет, что они совершенно из разных миров. И как теперь быть? Как провести эти дни вдвоем с этой женщиной? Как вытерпеть? – Даш, все хорошо. Встретила, вроде, спит она уже. Только… – Чего, мам? Что-то не так? – Да понимаешь… Я экскурсию в Эрмитаж заказала, спа… – Эрмитаж – это хорошо. А спа, мам… Это не для нее, наверное. Зачем? – Даш, я вот думаю. В Эрмитаж ехать, а она в бурках. – В чем? – Ну, это обувь такая. – Ну и что? Какая разница? Ты ж знала, что она не гламурная особа, что она из деревни, вообще-то. – Знала, но как-то… – Мам, тебе стыдно с ней куда-то ходить? Так и скажи. Не ходи тогда. Посидит и дома. А мы уже сами устроим ей и экскурсии, и … – Да нет-нет! Ты неправильно меня поняла, Даш, – Фаине вдруг стало стыдно перед дочерью, – Мы завтра же поедем в Эрмитаж. Завтра же! Разговор закончили. Ох… Накрутила она себя что-то. Опять заныло сердце. Как же не хотелось представлять завтра Марию Лёне, как свою родственницу – сватью. Как же не хотелось! Было стыдно. Что скрывать? От себя не скроешь. Он ведь такой интеллигентный мужчина! И Надя с Люсей теперь знают о ней и непременно захотят познакомиться. Фаина проворочалась полночи. Крутила варианты, искала выход ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) ⬇